Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

она часто прятала лицо, натягивая волосы на шрамы. Но внимание близнецов и Лаки в сочетании с вином, казалось, позволило ей забыться, пусть лишь на одну ночь. Шарлотта смеялась громче, чем я когда-либо видел, щёки заалели, губы зарумянились от вина.

— Этого не может быть, — усмехнулась она.

— Клянусь! — поклялся Валентино, вскинув руку к небу. — Ни одна из юных дев, о которых речь, ни о чём не догадалась, уверяю вас. А коли и догадались, то возражений не выдвигали.

— Но они наверняка могли отличить.

— Мы с братом близнецы, мадемуазель де Леон.

— Ну, вы-то да, но…

Тут Шарлотта глянула на Карлоса, а Валентино усмехнулся.

— Всё в порядке, мой брат прекрасно знает, что красивый — это я.

— Уж точно более громкий, — пробормотал Карлос.

— Я к тому, — сказала Шарлотта, — что вы не совсем одинаковы.

Карлос разделил ухмылку с братом.

— Все близнецы одинаковы, когда свечи задуты.

Батист изрядно захмелел, заводя пение, когда Толман грянул новый мотив — похабную балладу под названием «Дочь викария». Аарон стоял на краю света костра, и сияние серебряных чернил вечно держало моего брата в стороне. Но он смотрел, как муж его поёт богатым баритоном, как всё более невероятные победы прибавляются к подвигам заглавной девицы, и в последнем куплете, когда генерал, понтифик и сам император вступили в свалку, я увидел, как Аарон начал улыбаться. Песня смолкла, чёрнопалый поклонился под крики восторга своих слушателей, и, взглянув на свою любовь, Батист обнаружил, что Аарон тоже хлопает, и старый огонёк вернулся в его глаза. Большой человек подошёл к боку своего мужа, взял руку Аарона, прижал нежные губы к его костяшкам. Аарон покачал головой и улыбнулся.

— Я люблю тебя, иногда.

— Только иногда?

— Чаще всего я просто тобою восхищаюсь.

Батист вздохнул, прислонив лоб ко лбу своего любимого.

— Останься со мной сегодня. Нам не нужно… — Он покачал головой, отстранившись, чтобы встретить глаза Аарона. — Я просто хочу проснуться с тобою в объятиях. Хочу, чтобы было, как было.

Но глаза Аарона потемнели тогда. И сердце моё упало, когда я услышал его шёпот.

— Никогда не будет, как было, Батист.

Я смотрел, как они расходятся, и грудь ныла за них обоих. Я хотел отвести Аарона в сторону, найти какой-то способ заставить его внять рассудку. Но, по правде, у меня хватало своих бед, чтобы не нырять ещё и в их. К тому времени я уже влил в себя изрядно вина — достаточно, чтобы пошатывало, но и близко не довольно, чтобы утопить мою другую жажду. Вечно она поджидала, разбуженная всем этим людом вокруг меня; жаром тел, песнями их сердец. Дыра, что никогда не заполнялась. Пустота, что всегда поджидала. Истина, какую невозможно отрицать.

Либо ты платишь зверю должное, либо он берёт должное с тебя.

Час становился глубже, гулянье катилось дальше, и, как водится, я ощутил зов природы. Кивнув Лаки, я удалился, побрёл прочь от музыки и света костра, бутылка всё ещё в руке. Отсалютовав проходящему патрулю, я выбрал участок мёртволесья себе под отхожее место; сплошь спутанный кустарник и зачахшие деревья, увитые асфиксией и соцветиями светящейся марьиной травы.

Бледнокровные глаза обшаривали ту долгую и одинокую ночь, и я подумал тогда о моей Астрид. Она всё ещё навещала мои сны, но далеко не так часто, как прежде. Я боялся, что забываю её. И там, во тьме, вдали от света костра и песни, я воображал её руки вокруг себя, и горлышко бутылки было ей не заменой, и я выхлебал последнее и швырнул её во тьму.

— Сладкая, мать её, Дева-Мать!

Крик последовал за звоном бьющегося стекла. С проклятием я продрался сквозь кустарник и мёртвые саженцы, найдя солдата в цветах Леона. Юного малого, лет, верно, восемнадцати, новая кольчуга и меч без зазубрин. Нордского рода он был; длинные тёмные волосы и ещё более тёмные глаза. Он схватился за лицо, но ещё прежде, чем он отнял руку, я учуял это, точно разбитая бутылка под дых, и, когда он повернулся ко мне, и рука его опала, и тот поток хлынул, хлынул ярко и красно из пореза на его щеке, я знал.

Я знал.

— Ты кровоточишь, — прошептал я.

— Косоглазый, безмозглый дурень, во имя великого…

Парень осёкся, тёмные глаза расширились, когда он узнал меня.

— Шевалье? Вы… в-вы только что швырнули в меня бутылку?

— Прошу прощения, я не хотел…

Глаза мои скользнули к той полосе яркого багрянца, на кончиках его пальцев, сбегавшей по его щеке. Челюсть его была бледна, не присыпана щетиной, и запах разворачивался, точно гадюка, у меня в животе и скользил вверх по медленно сжимавшемуся горлу.

— Дерьмо. — Он коснулся раны, щурясь на окровавленные пальцы. — Сильно?

Я прошептал тогда единственную истину в той долгой чёрной ночи, в какой был уверен.

— …Нет.

— Прошу прощения. — Он покачал головой, попытавшись на краткий смешок, заправив тёмную прядь за уши. — Я не хотел обидеть, шевалье. Просто… напугали меня, и всё.

— Мы далеко от костра, — услышал я свой голос. — Не стоит быть здесь одному.

— Малость перебрал. Сами знаете, как оно бывает.

Я мог теперь учуять водку на его дыхании, под куда более хмельным ароматом той ленты сочной, блестящей жизни, что текла густо и горячо с его подбородка. Взор мой скользнул к порезу на его щеке, к бледной коже, рассечённой багрянцем тем следом крови, крови, и я пытался не замечать бурю пульса, глубину желания, зверя внутри, что швырял себя о решётку, снова, и снова, и сно…

— Вы в порядке?

— Нет. Тебе л-лучше уйти, мальчик.

— Сладкая Дева-Мать, вы вот-вот упадёте; вот, сядьте, шевалье, сядьте.

Он подвёл меня к плакучему вязу на жеребячьих ногах, и я мог чувствовать его тепло, слышать его пульс, такой громкий и близкий, что я едва не заплакал. Он сел подле меня, окутав меня своим гибельным ароматом. Глаза мои были закрыты плотно, плотно от вида того багрянца. Но я мог расслышать дразнящую улыбку в его голосе.

— Я-то думал, вы, легенды державы, умеете держать спиртное. А вы будто и сами уже довольно выпили.

— Боюсь, далеко не д-довольно.

— У меня есть фляга, коли есть охота? Что-нибудь, чтоб согреться?

Он помедлил тогда, набирая дыхание, и все мои чувства были столь воспалены,