Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Если только вы не…

Я открыл глаза, увидел, как он глядит на меня в ответ, губы приоткрыты, дыхание чуть быстрее. Он был пригож. Молод. Полуоглушён ударом бутылки и довольно пьян, чтобы запреты рассыпались. Я мог теперь разглядеть это в нём, как часто разглядывал. То тёмное и гибельное вожделение. Как я и говорил, иные ненавидят нас, бледнокровок, летописец. Иные нас обожают.

Но никто нас не оставляет равнодушными.

— Есть…

Он снова облизнул губы, глаза обшарили лес, прежде чем вернуться к моим.

— Есть и другие способы согреться.

Клянусь Богом, я не хотел. Никакой мысли за движением вовсе. Но я поймал себя на том, что моя дрожащая рука поднимается к тому пригожему лицу, тёплому и гладкому под пальцами. Он встрепенулся, напрягся, тяжело сглотнув, когда я провёл большим пальцем по тому тёмному, вязкому багрянцу. Его рука нашла мою, потянула её вниз, размазав кровь по его губам, когда он втянул её в рот. Он вздохнул, ресницы затрепетали, и он застонал, посасывая, облизывая, мягко прикусывая.

Он дал моей руке выскользнуть изо рта, глаза остекленели, когда он прошептал в ночь:

— Меня зовут…

Но мой большой палец снова прижался к его губам тогда, заставляя его умолкнуть.

— Я не хочу знать.

— И моя рука сомкнулась вокруг его горла.

Тишина зазвенела в камере, перо вампира замерло. Он сидел недвижно, глядя на человека напротив, шоколадные глаза расширились, рубиновые губы приоткрылись. Но тишина тянулась, и Последний Угодник-среброносец глядел на химический шар меж ними, на того бледного мотылька, что вечно бил хрупкими крыльями о стекло, безнадёжно и бесплодно.

— И это всё?

Габриэль поднял взгляд, выгнув бровь. — Что?

— Ты слышал, — насупился Жан-Франсуа. — Ты обладаешь каким-то свежим юным жеребчиком у дерева в глуши Нордлунда — и это всё, что ты мне дашь?

— Я не даю тебе ни хрена, холоднокровка. Я уже сказал, что не стану обнажать душу тебе на потеху, и ты мне не священник, чтобы отпускать мои грехи.

— В этом нет стыда, Габриэль. — Летописец покачал головой в изумлении. — Я говорил тебе прежде: красоту можно найти за любой границей. Особенно нам, вечным. Кровь не ведает смысла греха, а смертный человек — острейшей грани желания. Ты есть то, что ты есть, таким тебя создал Бог. Прекрасным и ужасающим, совершенным и…

Габриэль поднял руку.

— Избавь меня от проповеди. Ты знаешь, что тебе нужно знать. Ночь, может, и длинна, но эта история будет длиннее, коли мне ублажать тебя и давать твоей Императрице её правду.

Жан-Франсуа закатил глаза. — Ты с каждой минутой всё больше похож на свою сестру, клянусь.

— Вот теперь ты задеваешь мои чувства, Честейн.

Вампир усмехнулся. Встретив глаза угодника-среброносца, он начал смеяться, и его узник засмеялся в ответ. Невзирая на мрачное окружение, эти двое усмехнулись тогда вместе, точно старые друзья, и Габриэль ухмылялся, осушая кубок, проводя татуированными костяшками по рту. Жан-Франсуа поймал себя на том, что снова глядит, и улыбка его угасла, когда он провалился в глаза Габриэля.

— Я говорю, что ты как твоя сестра, чтобы тебя подразнить. Но по правде… я думаю, быть может, ты больше похож на меня. Знаешь, коли разговоры об утолении твоей жажды тебя смущают…

Кроваво-красный язык мелькнул по мягким губам.

— Тебе вовсе не нужно об этом говорить.

Жан-Франсуа бросил многозначительный взгляд на ту окованную железом дверь. В тонкой полоске света факелов под нею оба могли видеть тень Мелины, что стояла на страже снаружи.

— Жаждешь? — прошептал он.

Их глаза встретились.

Тьма сгустилась.

И, наполнив кубок, угодник-среброносец покатил свой рассказ дальше.

IV

ДОРОГА МОГИЛ

Я ношу дитя.

Руки мои дрожат, когда я пишу эти слова. Я едва могу их прочесть сквозь слёзы. Никогда мне не было так страшно, и я не смею сказать ни единой душе, но если не выскажусь, то знаю — сойду с ума.

Я не думала, что мы можем создать жизнь, ведь Вулфрик таков, каков есть. Когда моё лунное время не пришло, я молила Деву-Мать, чтобы я ошиблась, но всё же отыскала ведунью на Ночном Рынке. Тётку сына кузнеца, Кастии. Она дважды уколола мне пальцы ради лун, вскрыла белую чайку и гадала по внутренностям. А затем она положила руку мне на живот и заговорила, и в голосе её был сущий ужас.

«Ты должна избавиться от него».

Но я не могу совершить такой грех. Бог никогда не простит меня. Вулфрик любит меня истинно, он будет знать, что делать. Он встанет рядом с нами, со своей любовью, со своим дитятей. Я знаю это сердцем.

Боже мой, что скажет Отец?

— Я ГЛЯДЕЛ на те слова часами в ту ночь накануне, и на дороге днём после они не отпускали меня. Хоть я и всё ещё ощущал присутствие мамы, медленно расшифровывая её пропитанный кровью дневник, я ощущал и растущую скорбь. Я ведь знал, чем кончилась её история. Грязь Лорсона. Лачуга кузнеца. Львица в клетке.

— Боже, что она отдала ради меня…

— Мы катились дальше, на восток, в нарастающие ветра, ещё неделю. Хоть мы и не знали, что найдём там, мы знали теперь цель — Сан-Максимилль, Щит Августина, — и к той мрачной крепости направили свою поступь. Дух людей всё ещё был поднят присутствием обаятельных парней Бофор и брата Толмана, хоть, по правде, настроение было не столь высоко, как когда-то. Мы потеряли несколько человек из нашего числа в нападениях порченых за последние ночи, и никому больше не дозволялось бродить одному.

Летописец поджал губы. — Нападениях порченых.

— Так сказали наши разведчики.

— А что скажешь ты?

Угодник-среброносец сделал долгий глоток вина, откинулся в кресле.

— Скажу, что я знал: Сан-Максимилль будет жестоким орешком. Замок строили, чтобы стеречь северные подступы к столице, и оборона его была не шуткой. Мы понятия не имели о числе Восс после его отступления, или поражения, или что там, чёрт возьми, стряслось у Августина. Но мы с Лаки долго говорили в нашем странствии на восток, и его изучение замков Элидэна в Великой Библиотеке Сан-Мишона начало рождать нечто вроде плана.

— Если мы вообще доберёмся до того, чтобы биться у Сан-Максимилля.

— Ход у нас был добрый, но зима шла. Если