Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Пошли за тобой, само собой. — Батист провёл ладонью по голове, вздохнул. — Мы с Аароном покинули Мэргенн сразу после похорон мадемуазель Лашанс. Шли по твоему следу.

Лаклан кивнул на пару.

— А я шёл за ними. Втихую, стало быть.

Аарон выгнул бровь.

— Я учуял тебя ещё несколько дней назад, к твоему сведению. Мог бы избавить себя от всей этой скрытности и просто ехать с нами.

— Я с пиявками не езжу.

Аарон ощетинился на это, но мой старый ученик перевёл хмурый взгляд на меня.

— О чём ты вообще думал, утопав в одиночку? Ты ж знал, что я пойду следом.

— Я надеялся, что не пойдёшь, — сказал я. — Я не зря выехал на эту дорогу один, Лаки.

— И куда же ведёт тебя эта дорога, брат?

Я посмотрел на Аарона, когда он это сказал, и ком подкатил к горлу, такой большой, что его едва удавалось сглотнуть. У нас не было времени поговорить после битвы — о том, чем он стал, и о моей в том роли. И слышать, что он всё ещё зовёт меня братом после всего, что выстрадал…

— Туда, куда она вела всегда, Аарон.

— К Воссу.

Я кивнул.

— И никого не попрошу пройти её со мной. Мне не нужна компания в аду.

Батист вздохнул.

— Габ, я знаю, ты любил Диор. Знаю, ты убит её смертью…

— Убит и близко не передаёт, Батист. Эта девочка умерла из-за меня.

— И потому ты выехал в одиночку, чтобы броситься на горло Фабьену Воссу? — Лаклан покачал головой, серебро горело на его коже. — Коли у тебя тяга к самоубийству, я знаю местечки потеплее, где можно со всем покончить. Да и ходьбы куда меньше.

— У меня нет намерения убивать себя, Лаки. Я убиваю его.

— Как? — Аарон вгляделся мне в глаза, нахмурился. — Легенды Ордена говорят ясно, Габриэль. Ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля. Ты однажды уже пытался — тщетно. И это было прежде, чем свет твоей веры покинул тебя ещё раз.

Я стиснул зубы при этих словах, но не удивился: Аарон всегда был остёр умом и ухватил корень почти так же быстро, как я сам. Причину, по которой я не чуял приближения этих порченых, пока не стало слишком поздно. По которой он мог смотреть на меня этими бледно-голубыми глазами, полными боли, жалости и любви, тогда как на Лаки едва мог вынести взгляд. Причину, по которой ты можешь смотреть на меня прямо сейчас.

Жан-Франсуа поднял взгляд от наброска, над которым трудился, — прекрасного портрета угодника-среброносца и трёх его товарищей, исполненного с обычным его блеском.

— Твоя эгида утратила сияние, — пробормотал он. — Снова.

Габриэль кивнул, глядя в химический шар.

— Я отвернулся от Бога, когда он забрал у меня Астрид и Пейшенс. Аарон сам сказал мне после, что не важно, во что я верю, важно лишь, чтобы я верил во что-то. И я решил уверовать в Диор. Поверить в её предназначение, в мысль, что она как-то всё это исправит. Этой веры хватило, чтобы вновь разжечь силу в чернилах на моей коже. — угодник-среброносец вздохнул. — И, как огонь моей эгиды, она сошла в могилу вместе с ней.

— Но отчего же она остаётся мёртвой, де Леон? — Летописец указал на татуировки на коже Габриэля, посеребрённые, но без света. — Ты знаешь, что Святой Грааль Сан-Мишона не погиб в Мэргенне. Как же так, что твоя эгида до сих пор не зажглась?

Габриэль нахмурился, сделал долгий глоток из кубка.

— Я говорил тебе в самом начале этой истории. Всё это пустая трата времени, Честейн. Чаша разбита. Грааля нет.

— Но как? — потребовал Жан-Франсуа, подавшись вперёд в кресле.

Последний угодник-среброносец лишь покачал головой.

— Терпение.

Гром сотряс небеса снаружи, царапая стены башни ледяными руками. Летописец нахмурился, вернулся к своему портрету. Угодник-среброносец отставил вино.

Я разглядывал Аарона, стоявшего в снегу, высокого, неземного и бескровного. Я понял, что тот страшный клинок, что он нёс, — Эпитафия, двуручный меч, некогда принадлежавший Никите Дивок, тысяча человек кончили свой век на его лезвии. Лицо Аарона было холодным, как камень, отблеск кожи Лаки отражался в его взгляде, ещё резче отмечая моё безверие.

— Ты прав, брат, — кивнул я. — Я уже пытался сразить Вечного Короля, с верой и клинком нетронутыми. И мне нечего показать, кроме могильной земли. Но теперь у меня есть оружие, против которого даже Фабьен Восс не выстоит.

Одна светлая бровь чуть приподнялась.

— Оружие?

Потянувшись к бандольеру, я вынул прощальные дары, что вручила мне Диор; или, по правде сказать, дары, что я забрал, прощаясь. Я надеялся, что она не попрекнёт меня ими, нацеженными из её трупа, пока я плакал, — теперь я держал их перед расширяющимися глазами Аарона.

Три стеклянных фиала, полные красного.

— Кровь Святого Грааля.

Аарон отшатнулся на шаг, будто всё ещё мог ощутить священную силу, запертую в этом обработанном стекле. Батист потянулся к возлюбленному, но Аарон отдёрнул руку, словно она обожгла.

— Клинок из зачарованной звёздной стали, помазанный этой кровью, сжёг Принца Вечности дотла, — прошипел я. — И бьюсь об заклад, с Вечным Королём он сделает то же самое. Вот я и иду доставить его. Мой клинок, её кровь — прямо в гнилое, мать его, сердце, что спит у него в груди.

— Габ…

— Меня не интересуют споры, Лаки. Я не просил твоей помощи. Этот сукин сын — в сердце всего этого. Может, у него есть какой-то ответ на мертводнь. Может…

— Не ответы ты ищешь, Габриэль. Ты ищешь мести.

— Потому-то я и ищу её один.

Лаки положил руку мне на плечо, и в его ярко-зелёных глазах на миг я увидел тень того мальчишки, с которым дрался на стенах Бах-Шида. Бледнокровного сына чудовища, не знавшего равных, которого я день за днём учил быть лучшим человеком из всех, кого я знал.

— Никогда не в одиночку. Твоя спина — мой клинок. Помнишь?

Батист кивнул.

— Я был бы мёртв, если б не ты, брат. А Аарон всё ещё был бы рабом этого ублюдка Никиты.

Аарон кивнул.

— Мы с тобой, Габриэль. Всегда.

— Нет, — рыкнул я. — Я и так уже свёл