Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

скорости, колёса гудели по заледенелой трассе, но внутри неё вдруг вспыхнул ясный, холодный огонь решимости. Резким движением она рванула дверь — поток ледяного ветра ворвался в салон, ослепляя, сбивая с толку. Не раздумывая, она выбросила тело наружу.

Удар о дорогу был жестоким, сокрушительным. Тело закрутилось, словно тряпичная кукла, скользя и подпрыгивая на жёстком, обледенелом асфальте. Каждая кочка, каждый выступ отзывались вспышками боли, и сознание угасло — будто огонёк от фитиля, который потушили пальцами.

В салоне машины мужчина на долю секунды оцепенел. Потом — резкий поворот руля, скрип шин, отчаянное нажатие на тормоз. Но было поздно.

Перед глазами вспыхнуло что‑то белое — мелькнуло, скользнуло под колёса. Он инстинктивно рванул руль вправо, но машина уже потеряла сцепление с дорогой. Задок занесло, автомобиль закрутило, словно юлу, и в следующее мгновение его швырнуло в кювет.

Грохот металла, хруст ломающихся веток, скрежет днища по камням — всё слилось в один оглушительный аккорд аварии. Машина, протаранив снежный вал, перевернулась на бок, затем медленно, с протяжным стоном покорёженного железа, осела в глубокий сугроб.

Тишина.

Только метель, будто равнодушный свидетель, продолжала кружить над местом происшествия, засыпая следы крови на асфальте, укрывая снегом истерзанное тело девушки, и медленно, неумолимо, заметая опрокинутую машину.

Придя в себя, мужчина глухо застонал, с трудом разлепив веки. Во рту ощущался солёный привкус крови — он резко сплюнул, и на потрёпанную панель приборов упала алая капля. С трудом повернув голову, он замер: на дороге, словно видение из забытой сказки, стоял старик.

Это был поистине необыкновенный дед — высокий, статный, с величественной осанкой. Его длинная, до пояса, борода, белоснежная, как первый снег, лежала на груди, обрамляя лицо с резкими, но благородными чертами. Густые, кустистые брови, похожие на два заснеженных холма, нависали над глубокими, пронзительно‑синими глазами, в которых таилась древняя мудрость. На нём был длинный, до пят, тулуп из короткого серого меха, перехваченный широким черным поясом. Шапка‑ушанка из того же меха и темно серые валенки, а в руках он держал посох, обычный сруб толстой ветки.

Рядом с ним, словно верные стражи, сидели две огромные собаки. Похожи на волков — но не диких, а благородных, царственных. Их густая белая шерсть переливалась в отблесках фар, а глаза светились холодным, разумным светом. Каждая линия их тел говорила о силе и грации, а ухоженная шерсть — о заботливом хозяине.

Мужчина, с трудом сдерживая приступ кашля, достал телефон. Экран моргнул, показав пустой значок сети. Он с раздражённым рыком выключил устройство и швырнул его в снег.

С трудом открыв дверь, он вывалился из покорёженной машины. Ноги подкашивались, в голове стучало, но он упрямо побрёл к старику, оставляя за собой кровавые следы на снегу.

— Эй, старик! — он снова сплюнул кровь, голос звучал хрипло и злобно. — Че стоишь, пялишься?

Дед не ответил. Его глаза, холодные и проницательные, словно видели насквозь всю суть мужчины.

— Ты че, старый?! — мужчина сжал окровавленные кулаки, пытаясь придать себе угрожающий вид. — Вызывай скорую, ты глухой, что ли? А не то я тебе сейчас уши враз почищу!

В тот же миг собаки синхронно приподнялись, оскалились, обнажая ряд белоснежных, острых как бритва зубов. Низкий, утробный рык раздался в морозном воздухе, заставляя мужчину невольно отступить.

— Тихо, тихо… — он выставил вперёд дрожащие руки, голос дрогнул. — Угомони собак, старик! Помоги, а? Ну сжалься, окажи первую помощь…

Дед медленно, словно взвешивая каждое движение, посмотрел на мужчину. В его взгляде не было ни страха, ни гнева — лишь спокойное, почти печальное понимание. Затем, не проронив ни слова, он развернулся и неспешно направился к девушке, лежащей на обочине. Собаки остались на месте, не сводя с мужчины пристальных, леденящих взгляд глаз, будто охраняя невидимую границу.

— Эй, ты чё, ты куда?! — хрипло выкрикнул мужчина, рванувшись вперёд.

Но едва он сделал шаг, псы мгновенно вытянулись в струну, оскалившись. Их рык, низкий и вибрирующий, прокатился по заснеженной дороге. А следом — словно эхо — со всех сторон раздалось такое же утробное рычание.

Мужчина замер, испуганно крутя головой. Взгляд метался по белому мареву метели, пытаясь выхватить очертания невидимых угроз. И вдруг — из вихря снега, словно призраки, проступили силуэты. Одна за другой, из белой пелены выступали фигуры: огромные белые псы, стройные, мощные, с горящими глазами и пастями, приоткрытыми в безмолвном рыке. Они окружали его кольцом, медленно сужая круг, и в их движениях не было ни суеты, ни агрессии — лишь холодная, расчётливая решимость.

— Чё‑то я не понял, дед… А ты кто? Отзови своих собак! — голос мужчины дрогнул, в нём прорезались панические нотки.

Дед не обернулся. Он уже подошёл к девушке, безжизненно распростёртой на обледенелой дороге. Её лицо, застыло искажённое болью и увечьями, казалось маской страдания: разбитая губа, огромный синяк под глазом, ссадины, запекшаяся кровь на щеках. Снег, падающий на её волосы, уже начал припорашивать их, словно пытаясь укрыть от жестокого мира.

Дед медленно наклонился, провёл ладонью над её лицом — едва заметное движение. И вдруг девушка резко в последний раз вздохнула и замерла. Глаза ее распахнулись. Холодные и прекрасные, они открылись, остались в таком положении на пять секунд, а потом снова закрылись, словно погрузившись в прекрасный сон. Затем дед свистнул — звук, чистый и пронзительный, разрезал вой метели.

Из леса, сквозь снежную завесу, выплыли сани. Не обычные — словно сотканные из лунного света и инея. Их гладкие бока мерцали, будто покрыты инеем, а резные узоры на бортах напоминали застывшие вихри метели. Сани тянули не лошади — волки. Огромные, белоснежные, с глазами, горящими как два холодных огонька. Их мускулы перекатывались под густой шерстью, дыхание вырывалось белыми клубами, а лапы едва касались снега, будто они скользили над ним, не оставляя следов.

Дед бережно поднял девушку — легко, словно она была ребёнком, — и уложил на мягкие меховые покрывала в санях. Её голова безвольно склонилась, но в этот миг по лицу деда пробежала тень — не жалость, а скорее древняя, неизбывная печаль.

Затем он медленно развернулся к мужчине. Взгляд его по-прежнему был спокойный. Он поднял руку — не резко, не угрожающе, а с достоинством, словно отдавая приказ, который не подлежит обсуждению.

И в тот же миг стая бросилась вперёд.

Псы двигались синхронно, как единое целое. Их зубы впивались в плоть, когти разрывали одежду, а рычание слилось в один оглушительный хор. Мужчина закричал — крик