Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

мысли, потом растворились и звуки, а вслед за ними — и сама реальность. Сознание уплывало вдаль, унося Вадима прочь от забот и страхов, в ту блаженную пустоту, где нет ни вопросов, ни ответов.

Он уже почти погрузился в глубокий сон, и не увидел как за окном произошло нечто странное.

В мерцающем свете гирлянды на стекле веранды вдруг проступила тонкая, почти прозрачная рука. Пальцы ее двигалась медленно, с ледяной неторопливостью, оставляя за собой извилистый след инея. Морозные узоры разрастались с пугающей скоростью — сперва робко, словно пробуя поверхность, а затем всё смелее, покрывая стекло причудливой паутиной.

Ладонь скользила вверх, вниз, вбок, будто рисовала неведомый узор. Её движения были размеренными, почти ритуальными, а холод, исходящий от неё, пробирался сквозь стекло, наполняя воздух на веранде едва уловимым, но пронзительным ознобом. От которого поежился, но не проснулся Вадим.

Иней добрался уже до середины окна, образуя замысловатые, почти геометрические фигуры, когда рука внезапно замерла. На мгновение всё стихло — ни звука, ни движения. А затем пальцы слегка согнулись, ладонь сжалась в безмолвном жесте, в желании схватить и медленно, очень медленно отодвинулись от стекла.

В ту же секунду морозные узоры начали таять, растворяясь так же стремительно, как появились. Через несколько мгновений на окне не осталось и следа от странного визита — лишь лёгкий пар на охлаждённом стекле да едва заметный холодок, ещё витавший в воздухе.

Вадим так ничего и не увидел. Он спал, и в его сне кружились всё те же снежинки — лёгкие, безобидные, белые.

9 глава. «Снегурочка»

Девушка медленно шла по краю проезжей части, едва различимой под толстым слоем выпавшего снега. Стояла глубокая зима — безжалостная, вьюжная, окутавшая мир белой пеленой. Метель неистовствовала: вихри снега кружились в безумном танце, забивались под одежду, слепили глаза. Ветер с пронзительным свистом проносился между домами, срывая с ветвей последние клочья снега и швыряя их в лицо. Деревья вдоль дороги стояли, словно застывшие призраки, облепленные снежной бахромой, а их тёмные силуэты размывались в белёсой круговерти.

На девушке было длинное платье в пол — непрактичное для такой погоды. Ткань, когда‑то, вероятно, нарядная, теперь выглядела потрёпанной и промокла от снега. Поверх платья она укуталась в пуховый платок — пушистый, объёмный, но уже не справлявшийся с яростью метели. Холод пробирался сквозь него, заставлял девушку ёжиться и втягивать голову в плечи.

Её волосы, тёмные и густые, были заплетены в тугую косу, но непогода сделала своё дело: несколько прядей вырвались на свободу и теперь хаотично развевались на ветру, прилипая к влажному от снега лицу.

Лицо её рассказывало печальную историю: разбитая губа припухла и кровоточила, а под правым глазом разрастался огромный фингал — тёмно‑фиолетовый, с багровыми разводами по краям. Кожа вокруг синяка была воспалённой, слегка опухшей, и даже мороз не мог скрыть этого свидетельства недавней жестокости. В глазах, полуприкрытых от летящего снега, читалась усталость — не только физическая, но и душевная, глубокая, всепоглощающая.

Рядом с тротуаром, взвизгнув тормозами, резко остановилась внушительная машина тёмного цвета — тяжёлая, с массивными колёсами и глухим, угрожающим рыком двигателя. Дверь распахнулась, и из салона вылез мужчина. Он был крупного, даже грузного телосложения: широкие плечи, толстая шея, мощные руки, обтянутые тканью охотничьего костюма из плотной камуфляжной ткани с множеством карманов и застёжек. Его фигура словно заполнила собой всё пространство вокруг, отбрасывая длинную тень на заснеженную обочину.

Лицо мужчины производило отталкивающее впечатление: грубые, будто вырубленные топором черты, низкий лоб, перебитый морщинами, тяжёлый подбородок и маленькие, глубоко посаженные глаза, сверкавшие холодным, безжалостным блеском. Толстые губы кривились в ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы. В каждом движении читалась привычная к насилию сила — неторопливая, уверенная, пугающая.

— Садись в машину, *ука, поехали! Не стой из себя хрен знает, что! — его голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь завывания метели, словно рычание дикого зверя.

— Нет, я не поеду! Не трогай меня, не прикасайся! — девушка отшатнулась, пытаясь отступить, но тело предательски подвело: острая боль пронзила спину и ноги, заставляя её пошатнуться. Слезы, горячие и бессильные, покатились по щекам, тут же замерзая на морозе.

Мужчина резко вышел из машины, его тяжёлые ботинки глухо стучали по утрамбованному снегу. В два шага он настиг девушку, занёс руку и с размаху ударил её по лицу — звук хлопка потонул в вое ветра, но сила удара отбросила её голову в сторону. Не дав опомниться, он схватил её за запястье железной хваткой, пальцы впились в кожу, оставляя синяки.

— Садись в машину, я сказал! — его дыхание, тёплое и зловонное, обдало её лицо.

Девушка пошатнулась, ноги подкосились. Силы иссякли — боль, холод и ужас слились в один невыносимый комок, сдавивший грудь. Она едва успела уловить движение, когда его руки, сильные и безжалостные, буквально впихнули её на заднее сиденье.

Он с хрустом врезал девушке ещё раз — на этот раз кулаком, не сдерживая силы. Голова её безвольно мотнулась в сторону, сознание померкло, и она обмякла, словно перерезанная нить, удерживавшая её в вертикальном положении.

Время словно растянулось в вязкую, тягучую массу. В беспамятстве она ощущала лишь холод — пронизывающий, всепоглощающий, — и далёкий рёв мотора, будто шум прибоя в забытом сне. Потом сквозь тьму пробились первые отголоски реальности: боль пульсировала в висках, каждый вдох отдавался колющей судорогой в рёбрах, а где‑то на периферии сознания билась мысль — «Жизнь ускользает, капля за каплей, как вода сквозь пальцы».

Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезая её от мира.

— Сиди тихо, тварь, — мужчина скользнул на водительское место, захлопнул свою дверь и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, и машина рванула с места, разбрасывая снежную крошку. — А то придушу тебя прямо сейчас!

Его глаза, холодные и пустые, на мгновение встретились с её почти потухшим взглядом в зеркале заднего вида. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только холодная, расчётливая жестокость. Машина набирала скорость, унося её прочь от последней надежды на спасение.

Удары по голове, очевидно, сделали своё дело: перед глазами плавали цветные пятна, слух то приглушался, то взрывался звоном, а тело будто принадлежало уже не ей — чужое, непослушное, окоченевшее от холода. Платье промокло насквозь, снег набился в ботинки, и даже дыхание, вырываясь изо рта, казалось ледяным осколком, ранящим горло.

«Мне нечего терять. Уж лучше так…»

Собрав остатки воли, она нащупала ручку двери. Машина мчалась на полной