Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Позаботься об этом, Лиат.

— …О чём позаботиться, Матерь?

— О раскалывании.

Мы взглянули на Пьющую Пепел, ту посеребрённую даму, что всё ещё улыбалась на эфесе.

— Почему мы? Мы не можем её коснуться, м…

— Явление верности. Верность сладкой Фебы уже заверена кровью. Но мы движемся теперь к крещендо, Селин. Мы должны быть уверены в преданности. Спрашивали мы, разве нет, можем ли мы положиться на тебя в темнейший грядущий час?

— Спрашивала.

— Заверила нас, разве нет, что мы можем рассчитывать на тебя — свершить то, что должно быть свершено?

— …Заверила.

— Это и есть тот темнейший час.

Вновь мы взглянули на Фебу, и, заточённое за цепями крови меж нею и Марин, мы всё же могли видеть разбитое сердце в её глазах. Медленный ужас забрезжил на её лице, когда мы сняли свой плащ, обернули его вокруг наших рук, чтобы их защитить. Ветер был бритвами, но мы не ощутили вовсе никакого холода, пока не сомкнули наши пальцы на эфесе Пьющей Пепел.

Глубоко в недрах Суль-Аддира Последняя Лиат смолкла. Жан-Франсуа устремил глаза через реку, увидел, что она сидит, скрестив ноги, на омытом маслом камне, тихо покачиваясь взад-вперёд. Ликование от вина-в-крови, что она выпила, угасло, оставив её, как оставляло многих; в меланхолии и замаранную сожалением.

И когда она подняла на него взор, летописец увидел кровавые слёзы в её глазах.

— Она пела, — прошептала Селин. — И я не знала ни как, ни отчего, но она пела тот же гимн, что я слышала в игре моего Лорана, в мою первую ночь в Сан-Иве. Тот же, что я пела дитятей в нашей часовне в Лорсоне, Мама, и Папа, и Амели, и Габриэль подле меня.

«К Тебе, моё сердце».

Но песнь её дрогнула, когда она ощутила моё касание. И в тишину, что звенела теперь меж нами, она заговорила, и голос её был сверкающим гимном в моём уме.

«Я знаю т-тебя. Ты Чертовка моего Льва. Дорогая Селин моего Габриэля. И коли ты родня моему братбрату, ты родня и м-мне».

Я не ответила, лишь стиснув хватку, глянув теперь на Марин.

«Тебе н-не нужно этого делать, сестра».

Я взглянула тогда в глаза Пьющей Пепел. Той посеребрённой девы на эфесе. Я могла слышать ноты страха в песне её голоса, ноты печали, ноты боли.

Не за себя, думаю я теперь.

За меня.

«Я смотрела, как ты б-бьёшься», — сказала она мне. «Видела, как ты к-кровоточишь. И при всей боли, что ты выстрадала, крови, что пролила, лжи, что сказала, в твоём сердцесердцесердце доб-бродетель вечно пребывала. Спроси сейчас себясебя, праведно ли это деяние? Сп-праведливо ли?»

Всё же я ничего не сказала, глянув на прогалину вокруг меня, на камень, наваленный в её сердце.

Колотый гранит. Зазубренная кромка.

«Думаешь, Диор поблагодарит тебя за это? Габриэль простит тебя? Б-Бог отпустит тебе?»

— Сделай это, — повелела Марин.

«В сердце своём ты знаешь, что это г-грех, сестра».

Я подняла клинок над нашей головой, зубы оскалены в задыхающемся, тяжёлом рыке. Пьющая Пепел весила тяжело, как весь мир, в тот миг. Но я знала, что вот что висело здесь на весах. Не просто моя душа, но судьба всякой души на этой земле.

«Селин, п-прошу, не д…»

Мы обрушили клинок на камни, со всей мочи, плашмя её о тот зазубренный гранитный выступ. Песнь металла и раскалываемого камня прозвенела ярко в ночи. Но Пьющая Пепел была выкована из стали покрепче простой, и, вместо того чтобы её расколоть, удар попросту привёл её в ярость, и песнь её стала теперь криком.

«ОТПУСТИ МЕНЯ, ЗЛОДЕЙ!»

Отдаваясь эхом в нашем черепе, серебряно-острая и раскалывающая, когда мы вновь подняли её высоко.

«О-О-О-ОТСТУПНИЦА-СВИНЬЯ! НИЗКОРОЖДЁННАЯ ТВАРЬ, НЕ ПОГАНЬ м-мМОЙ ЭФЕС…»

Мы обрушили её снова. И снова. И снова. С каждым ударом искры летели во тьму, камень крошился, Феба вздрагивала, и крики Пьющей Пепел звенели громче и яростнее в моём черепе. Но на четвёртом ударе тон её сместился, нестройный и искажённый теперь.

«В-вв-возьми свою пал-палпалпал…»

Вновь мы обрушили её на камень.

«Был у меня к-к-кррат, и мы играли в рыцарей и б-б-клинки…»

Вновь.

«С-с-с-стой, п-п-про…»

Вновь.

Вновь.

«Вновь».

«Г-Г-Габриэль…»

Феба стояла недвижно и безмолвно, но, пока я продолжала крушить Пьющую Пепел о те камни, я видела, что ведьма плоти плачет, плечи тряслись в безмолвных рыданиях. В тот миг я поняла, что и я тоже плачу, и та малая кровь, что во мне была, стекала по моим щекам.

«Четыре столовых лож-лож-лож-ложки м-м-маммасла…»

Не было теперь песни в голосе Пьющей Пепел. Не осталось вовсе никакого серебра. Лишь ржавчина, и руины, и сожаление, хор столь далёкий от лада, что перестал быть музыкой вовсе.

«TovrEM ma'da? So voTHVOthvOth sAn'et?»

Я перестала её ранить, глядя теперь на клинок в моих руках. Сварные швы на её хребте были разломаны. Трещина у её острия теперь прогнана до самого её корня.

«ЧетЫррч-ч-ЧЕТЫречетыре столООвых ложки…»

Голос её угас до шёпота, но всё же она улыбалась, глядя на меня.

«ктО т-т-ТЫ?»

Я уронила клинок в снег, рука онемела, заставив её голос смолкнуть в моём черепе. И в ту звенящую тишину, пустую, как гробницы, заговорила вместо неё Марин.

— Зло ты творишь. Дабы злом не стать.

Мы тяжело сглотнули, пепел на нашем языке, когда мы глядели на сломанный клинок. И в той звёздной стали, на месте, где должно было быть моё отражение, я увидела лицо моего мастера.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.

IX

ЕЩЁ ОДИН ВКУС РАЗБИТОГО СЕРДЦА

— Какого хрена ты несёшь?

Диор стояла в своём будуаре, одетая в лучшее для рассветной мессы, бледно-синие глаза расширены и дики. Это было утро деяния, и та сломанная серебряная песнь всё ещё звенела в моём черепе, отказываясь оставить меня в покое. Марин и меня разбудили в предрассветной тьме наши стражи, сообщив нам то, о чём мы уже были вполне осведомлены: Феба а Дуннсар наконец вернулась в Августин, и Грааль потребовала нашего присутствия.

Хоакин уже был с Диор, и Принцесса а Мэргенн вскоре присоединилась к нам, одарив Фебу долгим и слёзным объятием. Мы стояли молча, пока ведьма плоти излагала свой рассказ, но Марин и я уже знали его —