Дом ночи - Ю. Несбё

Дженни рассчитала время нашего прибытия минута в минуту — должно быть, потому, что на дороге, унылой прямой линией рассекавшей пейзаж, почти не было движения, перекрестков или ограничений скорости.

— Это здесь? — с сомнением спросил я.

Мы остановились посреди пустоши.

— Похоже на то, — отозвался Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул ледяной ветер.

— Да, — проговорила Дженни, поеживаясь и обхватив себя руками, глядя на белое, похожее на крепость здание за колючей проволокой. Вокруг не было видно и слышно ни единой живой души. Лишь унылая пустошь, угрюмое строение и ветер, раскачивающий на цепях скрипучую вывеску над воротами. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождя и ветра, но я без труда разобрал надпись.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «РОРРИМ» ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.[3]

Глава 14

Макклелланд не солгал: молодежное исправительное заведение «Роррим» вовсе не было тюрьмой. Ведь те, кто следил за запертыми дверями, звались не надзирателями, а «инспекторами безопасности», а присматривавшие за нами люди именовались «учителями», «мастерами трудового обучения», «руководителями занятий» или «директорами». Отбывание срока здесь величали «попаданием в страховочную сетку общества» — и нам внушали, что мы должны быть за это чертовски благодарны. За нарушение одного из бесчисленных внутренних правил тебя не наказывали — тебя «корректировали» или «лишали привилегий», вроде права выйти на пару часов во двор или не сидеть взаперти в одиночестве. Насколько мне известно, никого не избивали и не наказывали физически, однако о тех, кто терял самообладание, — а при таком скоплении неуравновешенных подростков это, понятное дело, случалось сплошь и рядом, — бережно «заботились». Инструкции запрещали наручники, но тебя запросто могли привязать к чему-нибудь, например к стулу или к койке, — «ради твоей же безопасности», как они выражались. По ночам я часто лежал без сна, слушая доносившиеся из других комнат крики и гадая, не стану ли таким же, если пробуду здесь слишком долго.

Когда приезжали родители или другие родственники, директор охотно водил их по классам, мастерским для тех, кто лучше справлялся с ручным трудом, и спортзалу, где мы выпускали пар и сбрасывали накопившуюся злость. На окнах не было решеток, нигде не маячили ружья или форма. А нам — не заключенным, а «воспитанникам» — даже позволяли носить собственную одежду. Корпуса «Роррима» выглядели столь же уныло, как и окружающий пейзаж, но всегда сверкали чистотой и свежей белой краской, благо уборка и малярные работы входили в число наших главных занятий. Со стороны «Роррим», должно быть, походил на обычную школу-интернат для трудных подростков, но те из нас, кто здесь жил, знали правду.

Мальчиков и девочек на ночь строго разделяли по разным корпусам. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блуменберг. Нам никто ничего не объяснял, но причина лежала на поверхности. Стоило разлучить их дольше чем на час, как оба зверели. Никакие «коррекции» и лишения привилегий их не останавливали, а поскольку близнецы вымахали рослыми и сильными, от этих приступов доставалось и стенам здания, и персоналу. В конце концов директор понял, что единственный выход — пойти по пути наименьшего сопротивления и позволить им жить в одной комнате. И к лучшему: подселять к ним кого-либо еще никто не желал из-за упорного слуха, будто младшего братишку Блуменбергов, которому, по мнению близнецов, доставалось слишком много родительского внимания, они попросту задушили подушкой во сне.

Впрочем, слухов здесь хватало.

Поговаривали, к примеру, будто Ванесса и Виктор вылупились не просто из одного яйца, а из одной половинки яйца. Будто родились они намного раньше срока и были сиамскими близнецами, сросшимися в бедре, — оттого и прихрамывали: он на правую ногу, она на левую. Что мозг у них один на двоих, и потому они часто застывали молча, с остекленевшим взглядом и отвисшими челюстями. Разговаривали они мало, даже друг с другом, но кое-кто утверждал, будто слова им вовсе не нужны: они общаются телепатически.

Скорее всего, все это было чушью.

По крайней мере, я очень надеялся, что это чушь.

Потому что поселили меня именно к близнецам. Меня одного. В остальных комнатах жили по четверо. У нас же расклад выходил двое против одного. Первые несколько недель они со мной не заговаривали и даже не смотрели в мою сторону — словно меня не существовало в природе. Меня это более чем устраивало. Спал я чутко и не спускал глаз с подушек.

Я попал в число воспитанников, посещавших уроки. Мы сидели в классе с учителем, который заранее махнул рукой на все. Казалось, он доволен уже тем, если удается скоротать учебный день без яростных вспышек, увечий и чтобы никто не отупел еще сильнее, чем при поступлении сюда. Затем шел обед в столовой, а после — прогулка на свежем воздухе. Погода изо дня в день стояла одинаковая, серая и давящая, но с этих свинцово-стальных небес никогда не капало ни капли дождя. По вечерам остальные играли в настольный теннис или торчали в телекомнате, я же держался особняком либо слонялся по библиотеке. Карен привила мне вкус к книгам, тут уж надо отдать ей должное. Дни тянулись столь же долго и однообразно, как дорога из Баллантайна, поэтому неделя, когда я остался в комнате один, стала настоящим подарком судьбы. Виктор полоснул повара по лицу мясницким секачом, когда тот обвинил его в краже бумажника (бумажник он, разумеется, свистнул). И пока повар истекал кровью на кухонном полу, Ванесса добавила ему пинков — видимо, из чувства солидарности. Как бы то ни было, близнецов заперли по отдельным крошечным комнатам (камерами их не называли), где им предстояло проводить дни в одиночестве (это звалось «наедине с собой», а не «карцером»), и по ночам до нас доносились их истошные вопли. Когда близнецы вернулись в комнату, они переменились. Выглядели надломленными, таращились в пол; я перестал быть для них невидимкой, они даже расступались, стоило мне войти или выйти. Однажды вечером, когда я лежал на койке, Ванесса спросила, что я читаю. Я настолько опешил оттого, что ко мне обратились, что поначалу подумал, будто ослышался, но, оторвавшись от книги, увидел ее лицо, свесившееся с верхнего яруса нашей трехъярусной кровати. Я ответил, что книга называется «Мотылек» — про человека, который сбежал из тюрьмы. С яруса между нами донеслось хриплое ворчание Виктора.

— Побег.

С того дня между нами завязались простые разговоры. Точнее, один-единственный разговор, потому что речь всегда