Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

он тоже не может поработить, я пил кровь Диор! — Губы Габриэля были в брызгах слюны, кулак стиснут у её воротника, костяшки белы и дрожат. — Нет никого под небом, кто знает лучше меня, какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

— О чём ты говоришь?

— Марин. Эсани не хотят покончить с мертводнём, девка. Они хотят…

Окна влетели внутрь; яростно, разбиваясь, и воздух наполнился воем ветров зимней глуби и запахом древней крови. Габриэль змеёй соскользнул с Рейн с чёрным проклятием, потянувшись к бандольере. Буря нашла теперь на моего брата; буря красных крыльев и древней ярости, что вихрилась в сердце комнаты, точно ярость во плоти. Рука Габриэля размашисто взмахнула, и пригоршня серебряных бомб полетела в ту бурю, взрываясь ярко, как давно утраченное солнце. Кровь обратилась в гарь, крылья — в пепел, и огромная полоса мотыльков сгорела во мгновение ока. Но достаточно осталось, чтобы соединиться, сгустившись в крошечную форму, обугленная кожа, и полночный взор, и золотые локоны.

— Чёрный Лев Лорсона, — сказала Марин.

Габриэль ничего не сказал, уже летя через комнату, серебростальной клинок стиснут в одном кулаке. Марин лишь улыбнулась.

— Тебе стоило остаться погребённым, мальчик.

Мы всё ещё мчались через площадь, крылья Марин куда быстрее наших. Но мы могли видеть сквозь нашу крупицу, как Мать подняла руку. Ужас и скорбь бушевали в нас, ибо часть меня всё ещё любила Габриэля. И когда сангвимантия Марин была спущена с поводка, мы ожидали увидеть, как он извергнется, точно те матросы на «Дитяти Тени»; кровь, брошенная из всякого отверстия в стыло-белый воздух. Но когда наша Приори свернула свои маленькие пальцы в кулак…

Ничего не случилось.

Совсем ничего не случилось.

Клинок Габриэля косой прошёл сквозь воздух, серебро и сталь, сплетённые кузнечными мастерами Сан-Мишона. Когда он встретил плоть Марин, он резанул верно; горячий клинок по свежему снегу. Марин взвизгнула, когда её рука отделилась от запястья, рассыпавшись в пепел. Стремительно, как серебро, мой брат довёл удар, и клинок рассёк её горло достаточно глубоко, чтобы скрести кость. Марин задохнулась, чёрные глаза расширены, красный язык вывалился, когда кровь брызнула, точно самоцветы, в воздух. И, вонзив пальцы сквозь дыру, что только что прорезал, Габриэль схватил Марин за хребет.

Он впечатал её маленькое тело в стену, и удар был столь яростен, что раскрошил кирпичи в пыль. Матерь Чудовищ молотила руками, задыхаясь, булькая, когда мой брат прошипел:

— Ты не можешь причинить мне боль, сангвимант. Её кровь в моих жилах.

Габриэль сжал, кости скрежетали, плоть превращалась в месиво.

— Но не в твоих, бьюсь об заклад.

Воздух стал хрупким, глаза Марин выпучились, и из разрыва, что он прорезал в её горле, начал подниматься красный дым. Габриэль причинял ей боль, поняли мы, по-настоящему причинял боль; спустив с поводка силу крови Вулфрика, чтобы выкипятить Мать досуха. Она даже не могла кричать, когда её жилы начали пузыриться, и она потянулась к запястью Габриэля. Но накачанный санктусом почти до бреда, он оказался столь же быстр, поймав её одну здоровую руку и пригвоздив её к стене. Кровь Матери Чудовищ начала гореть, чистый ужас в тех бездонных глазах; существо восьми столетий теперь качалось на самом краю бездны.

Но стояла она не одна.

Буря нас прибыла, сотни кусочков ворвались сквозь разбитое окно, многие стали одним. Ногтями рассекая нашу ладонь, мы метнулись на Габриэля, и в тот миг тело Марин плеснуло на пол; тот обман зрения, то заклятье крови. Вновь обретя облик подле ошарашенной Принцессы Рейн, Мать рухнула, кожа обуглена, жилы забиты пеплом. Но у Габриэля не было времени завершить свою кровавую работу, и он обернулся теперь к нам.

— Сестра.

— Брат.

Мы сошлись, как пламя и порох, испепеляя всё вокруг нас. Мебель раскалывалась, сапоги хрустели по битому стеклу, хаос спущен с поводка сполна. Поначалу не было сказано ни слова; никакой остроумной перепалки, как у дуэлянтов в какой-то детской сказке, что обмениваются колкостями вместе с ударами. Нет, наша ненависть и ярость бежали слишком глубоко для этого. Были лишь рыки ярости, и шипящие проклятия, и шёпот наших клинков, рассекавших воздух. И безмолвные, как призраки, горькие, как яд меж нами, мой брат и я принялись пытаться убить друг друга.

Габриэль бился не Пьющей Пепел, как в ночи былые, но простой серебросталью. Он не мог парировать наши удары, ни отвести наши взмахи; наш кровавый клинок попросту обтекал его и продолжал невозбранно. Мы едва не снесли ему голову первым ударом, едва не вспороли его вторым, отправив его скользить назад через комнату. Но после этого он научился, не парируя, но уклоняясь с той змеистой быстротой, которой славился, побеждая наши удары тем, что бил прежде, чем мы могли их нанести. Хор голосов визжал теперь в моей голове, и никто громче Вулфрика — оттого, что сшибался с сыном, какого он никогда не знал, никогда не любил, и все мы были выбиты из равновесия и шатались. Но мы не обращали на них внимания.

— Ты знала? — прошипел наконец Габриэль.

Мы не ответили, нанося удары в пах, в горло, в грудь. Но при всей лжи, что говорили о моём брате, он был среди величайших мечников, что когда-либо вздымали клинок. Я отдала годы изучению фехтования в Сан-Иве, но Габриэль отдал ему свою жизнь. И хоть Вулфрик и направлял мою руку, моё искусство было лишь тенью его собственного. Когда отдаёшь себя чему-то, ты становишься этим. Перекраивая своё место в мире и его место для тебя.

А мой брат отдал свою жизнь убийству чудовищ.

Мы спустили с поводка наш кровавый цеп в другом кулаке, надеясь заставить его попятиться. Но Габриэль бился, как одержимый, и, по правде, быть может, он и был; рассёк нашу руку так глубоко, что едва не отнял её, отправив нас врезаться в стену пинком в нашу грудь.

— Ты знала? — выплюнул он.

Он мрачно глядел поверх сломанной мебели и сверкающего снега, что нёсся сквозь разбитое окно на стылых ветрах. Буря душ в моём черепе была теперь столь же громкой, как буря снаружи, и его собственные мысли были бурей боли, и ярости, и скорби.

— Ты знала, что́ есть Эсани? Чего они хотят?

— Спасения этого мира?

— Селин…

— Не трать дыхания, брат. Ты служишь подлизе мрачного тирана ада. А я служу вечному царю