Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Прости меня, Матерь. — Мы вздохнули, голова повешена низко. — Но я… измучена сверх всякого терпения. Он потерян, но Габриэль был когда-то моим братом. Признаю, его падение тяготит. Я должна помолиться Богу Всемогущему об утешении и искать покоя в объятиях сна.

Марин кивнула.

— Эти ночи посланы, чтобы нас испытать. Ты заслужила свой отдых. Мы придём за тобою пред благодарственным пиром этим вечером. Хоть ты и тяжко обременена своими святыми трудами, всё же нам стоит воздать почести невесте и жениху.

— Мы будем готовы.

Марин взяла тогда нашу руку, глаза вгрызались в нашу душу. Мы могли чувствовать, как её мысли скользят по нашим, по усталости и сомнению, по скорби и боли.

— Битва за Августин будет битвой нашего времени, Селин. Но с нашей верой, нашим огнём Святой Грааль воссядет на трон на Празднике Девы после и соединит землю и небо воедино. Держись крепко теперь. Ты верная служительница Всемогущего, и твоя преданность будет вознаграждена в его вечном царстве.

— Véris, Матерь.

— Спи хорошо, дитя. Грядёт Суд.

Мы удалились в наши покои, прошли через нашу гостиную в будуар за нею. Всё было безмолвно, кроме растущих толп снаружи, тихих гимнов и гула голосов под громом. Но мы не питали иллюзий, что одни. Марин наверняка смотрела за нами, крупица её спрятана где-то в тенях, когда мы скинули сапоги и шагнули в наш гроб. Это было простое дело: незатейливая сосна, неукрашенная, та же, в какой мы спали в ночи в Сан-Иве. Нам почудилось, что мы слышим слабый шорох крошечных крыльев, когда мы сбросили наш кафтан, нашу маску, легли на то грубое дерево и закрыли крышку.

Тьма ждала. Тьма и нежеланные мысли.

Белые муравьи, что грызли наши основания.

Солёная вода, что разъедала нашу сталь.

Он не убил нас. Хоть у него и была всякая возможность минувшей ночью, Габриэль не дал своему клинку пасть. Если он был порабощён чудовищем, что столь усердно трудилось разрушить мечту Иллии, зачем удерживать руку? Зачем щадить послушницу великого врага Фабьена?

Наш ум был в смятении, том же, что и всегда в присутствии Матери, и все те голоса внутри нас бушевали, точно буря в нашем черепе. И всё же среди того бесконечного гама мы по-прежнему не слышали ни звука от Вулфрика. Ни насмешки, ни слова, ни шёпота. Вместо того мы слышали лишь его сына, нашего брата, слова, сказанные Принцессе, которую он не убивал.

Нет никого под небом, кто знает лучше меня, какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

Эсани не хотят покончить с мертводнём, девка. Они хотят…

Ты готова, Селин. К последней тайне нашей веры…

Мы закрыли глаза. Искали внутри. Отодвинув тревогу, сомнение, тяжесть того, что мы могли бы здесь найти. Мы всё ещё боялись, что недостаточно сильны для этого. Мы всё ещё сомневались, что это может сработать. Вопреки всем нашим заверениям в обратном, Селин Кастия не была по-настоящему хозяйкой собственного ума. Она не была хозяйкой ничего. Но ровно как в тот миг, когда мы были утоплены под рекой Бени в Битве при Ластбридже, и груз холодной воды и страх смерти были вокруг нас, я обнаружила, что вновь стою в сердце той огромной залы. Той залы, выстроенной лишь моим разумом. И вновь стены были круглыми, точно у некоего великого собора, — тысяча зеркал, тысяча отражений, тысяча кусочков.

Кусочков нас.

Когда я в последний раз стояла здесь, в каждой яркой поверхности я видела лицо моего старого мастера. Но теперь всякое зеркало было пусто, отражая лишь бледную девушку в красном кафтане, чёрные волосы обрамляли бескровное лицо, когда она ревела в сердце того огромного собора.

— Где ты?

Фигуры явились на том стекле, море знакомых лиц, что кричали, шипели, бранились; Викторина, и Октавия, и Дмитрий, Александра, и Анастасия, и Алина. Мои победы. Мои жертвы. Души, спасённые от вечной погибели, хоть, по правде, никто из них не просил спасения. Мы гадали теперь, что́ они могли бы сказать, дай им выбор. Но нам не было нужды ни в ком из них в тот миг, кулаки сжаты, клыки оскалены, когда мы взревели в стекло:

— МОЛЧАТЬ!

Собор замер, крик прекратился, зеркала меня снова опустели. Я рыскала по тому кругу, глядя в пустые плоскости стекла, и крик отдавался эхом в тиши.

— Ты боишься встретиться со мною лицом? Все эти месяцы ты преследовал меня на всяком повороте, а теперь, в одиннадцатый час, ты смолк? Мы стоим у свершения мечты Иллии! Всё, ради чего ты трудился, вот-вот сбудется, а тебе вовсе нечего сказать?

Тишина была моим ответом. Тишина полная. Я рыскала по тому посеребрённому залу, зубы оскалены.

— Я слышала, как ты звал его имя! Своего сына! Они будут пытать его, Вулфрик! Дитя твоей возлюбленной Ауриэль умрёт с криком; неужто у тебя нет для него слов?

Я уловила тогда проблеск. Дрожь по тому стеклу.

Но он не показал своего лица.

— Что он имел в виду? Если Марин не хочет покончить с мертводнём, чего она хочет? Чего хотела Иллия, что создание, как Восс, столь усердно трудилось сорвать её замысел? Если все мы Божьи чудовища, какую чудовищность мы тщимся принести на эту землю?

Кулаки мои были сжаты, крики отдавались эхом в тиши.

— Ты мне должен! Даже после того, как ты пал, я подняла твою мантию! Я нашла Грааль! Я кровоточила, чтобы её спасти! Я провела её сквозь огонь и кровь к вратам Августина! Ты сказал мне, что я это заслужила! Последнюю тайну! Что ж, теперь я требую своего!

Я поняла, что плачу. Слёзы крови стекали по моим щекам. Я чувствовала, как всё, чем я была и когда-либо была, крошится у меня под ногами. Не только столпы, что держали моё небо, но и основание, на котором я была выстроена. С той самой ночи, как я вошла в служение Вулфрику, я цеплялась за надежду, что через учения Иллии моя душа может быть спасена. Всё, что я сделала, всё, чем была, было выстроено вокруг того единственного догмата веры. И я знала, что все верующие, верно, претерпевают миг, как этот, — эту тёмную ночь души, в которую сомнение пускает корни, и ты глядишь в зеркало и говоришь те страшные слова:

Не дура ли