Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Запечатай и запри эту дверь. Никто не войдёт, кроме меня и тех, кто под прямым приказом Императрицы, понял?

— Да будет воля твоя, господин.

Клыки стиснуты, ругаясь себе под нос, летописец вылетел из комнаты.

XIII

ДРУЖБА

ЖАН-ФРАНСУА ВЗЛЕТЕЛ по вьющейся лестнице, сапоги ударяли по камням столь стремительно, что его отряд рабов-мечников силился поспеть. Агония в его истерзанном низу утихла теперь до грызущей ноющей боли, но он всё же тяжело дышал, перевалив через лестницу. Летописец вышел в величавый коридор замка наверху, хромая мимо дверей Федры и Мане, и грозные близнецы безмолвно его разглядывали.

Стайка бессмертных придворных в цветах Честейн собралась там. Болтовня стихла, когда он появился, и несколько возмущённых взглядов было нацелено в его сторону, шепотки щекотали холодную кожу. Среди подхалимов и улыбчивых убийц двора Марго Жан-Франсуа заметил дюжину незнакомых лиц. Все они были прекрасны, облачены в бархат, и шёлк, и восхитительно обтягивающую кожу, и на лацканах и манжетах он приметил узоры из змей и роз. Но, несмотря на инстинктивную враждебность, что он ощутил при присутствии столь многих чужаков в его доме, маркиз направился к тронному залу, едва ли удостоив кого взглядом.

— Дядя, ты слышал…

— Не сейчас, Николетта, — пропел он, выскользнув из объятий кровной племянницы.

Николетта надула губы, прижав свою маленькую крысо-собачку к груди, явно разочарованная его отказом потакать её жажде сплетен. Но Жан-Франсуа не обратил внимания, хромая сквозь собравшийся двор и вверх по величавой лестнице, гадая, сколь быстро нёсся бы теперь его пульс, бейся ещё его мёртвое сердце.

Хоть буря снаружи и бушевала неослабно, сама ночь теперь угасала. Рассвет слабо постукивал костяшками по высоким витражным окнам, и мутные тени в радужных цветах ложились длинно на пол. Шаги Жан-Франсуа отдавались эхом под высоко вознесёнными потолками, пока он восходил по четырём высящимся ярусам замка, мимо прекрасных фресок, что украшали стены; небо, и земля, и всё меж ними. Достигнув высочайшего яруса Суль-Аддира, тех голых стен, украшенных портретами, что он столь любовно написал, летописец уделил миг, чтобы оправить сюртук, пригладить золотые локоны. Рабы у тронного зала его матери выглядели не по себе, лица пепельны под шлемами. Жан-Франсуа увидел пятна крови на ковре, когда приблизился к высящимся дверям. Он был уже достаточно знаком с её ароматом, чтобы точно знать, кому она принадлежит.

Двери отворили, и один из стражей возгласил:

— Маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн, летописец Её Милости, Марго Честейн, Первой и Последней Сего Имени, Неумирающей Императрицы Волков и Людей.

Жан-Франсуа кивнул в благодарность, поправив шейный платок. Он уделил в тот миг мысль Мелине — это его мажордома объявляла его в прошлый раз, когда он входил в эту палату. Знай он лишь, что то был её последний…

Что? — спросил он себя. Притворился бы ты, будто тебе не всё равно?

Волк не печётся о бедах червя.

Присутствие поразило маркиза, как только он переступил порог, точно поцелуй нового любовника в затылок. Жан-Франсуа содрогнулся, входя в величавую палату за ним. Прекрасная песнь одинокого кастрата плыла из теней, столпы тянулись в темень вверху. Река багряного ковра отмечала дорогу вперёд, и Жан-Франсуа приметил ещё пятна крови у себя под ногами.

С томом в руках он шёл к помосту в конце комнаты. Чем ближе он подходил, тем больше то восхитительное тепло угасало, ведя бой со стужей, что висела глубже, древнее, в воздухе. Трон Марго ждал впереди, и великолепный, хоть и не вполне правдоподобный, портрет Императрицы, что он написал, высился за ним. Она глядела на него с его холста, та Императрица Волков и Людей, глаза черны, как избитые бурей небеса вверху.

Вокруг трона у её ног ждали семь фигур.

Первые четыре — её волки, разумеется. Зломыслие. Храбрость. Благоразумие. Верность. Чёрные и свирепые, они разлеглись на помосте, кроваво-красные глаза следили за маркизом.

Его мать — следом, блистательная на своём троне, глаза прикованы к его. Императрица Марго была облачена в великолепное платье полночной черноты, тёмные жемчуга на шее и вплетены в косы. Она вернулась со своей охоты не невредимой, увидел он, — тёмный отпечаток ладони был выжжен на бледном мраморе её горла. Хорошо знал Жан-Франсуа её боль, и рука его скользнула к собственным ранам, когда он мрачно глянул на их источник.

Последний Угодник-среброносец лежал распростёртый пред троном Марго, столь недвижный и бледный, что на миг Жан-Франсуа подумал, не мёртв ли он. Кожа его одежды и плоти была изодрана, и он был покрыт кровью, аромат которой послал трепет сквозь летописца вопреки ему самому. Правая нога Габриэля была истерзана до кости, и под свалявшимися волосами и кровью летописец увидел, что там, где когда-то два аккуратных шрама-слезинки тянулись под штормовой серостью правого глаза угодника-среброносца, теперь четыре великие борозды были прорыты сквозь бровь и щёку.

Сам глаз исчез совершенно.

Но недолго взор Жан-Франсуа задержался на ранах Габриэля. Пока он изучал павшего угодника-среброносца, не вполне уверенный, что чувствовать, снова тот ливень тёплых поцелуев защекотал его затылок, повернув его теперь оглядеть последнюю фигуру в комнате.

Он был для прекрасного тем, чем океан для дождевой капли. Чем солнце для лун. На вид зюдхеймского рода, длинные косы чёрных волос струились по широким плечам, продетые крошечными золотыми побрякушками. Он носил сюртук и штаны из серой бархатной парчи, золотой змей с глазами из тёмного опала скалывал его шейный платок. Кожа его была не мрамором, но обсидианом, глаза черны, как забвение. Глядя на это создание, Жан-Франсуа не мог не подумать об описании Габриэлем древнего, которого он сразил в соборе Леона.

Безотраднейшая краса.

Божественная смерть.

— Кариим Илон из Крови Илон, старейший своей линии и Приори Шёпотов, — сказала Марго. — Могу ли я представить моего младшего, Маркиза Жан-Франсуа.

— Не красавец ли ты, — выдохнул вампир.

Создание по имени Кариим шагнуло вперёд, не кажась движущимся, расплавленное, змеистое, протянув одну руку, чтобы прижать нежнейшую ласку к щеке Жан-Франсуа. От малейшего касания тех кончиков пальцев маркиз был расплетён, колени подкосились, ресницы затрепетали, когда то прекрасное создание подхватило его в объятия, заключив в объятие глубокое, и мягкое, и шелковистое, и низкий стон выскользнул меж его зубов, когда те руки блуждали, те губы скользили ближе, те глаза поглощали его целиком, влача его вниз, вниз, в место, где не было желания, лишь нужда, лишь…

— Жан-Франсуа, —