Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

с Лиат. Смрад масла всё ещё тяжело висел в воздухе, каменный пол под нею поблёскивал, и губы летописца изогнулись в едва заметной, но весьма самодовольной улыбке, когда Лиат захлопнула рот. Запустив руку под сюртук, Жан-Франсуа достал перо и чернила, водрузил свою летопись на колени. Перегнувшись через стол, он похлопал по сиденью кресла напротив, присвистнув, точно любимому псу.

— Сюда, мальчик.

Летописец занялся поисками нужного места на страницах, но улыбка его лишь шире расплылась, когда он услышал, как угодник поднимается на ноги. С булькающим кашлем Габриэль захромал по окровавленному камню к кромке воды. Он ненадолго замер, моргая при виде бледной костяной трубки, что отшвырнул Жан-Франсуа, и со стоном нагнулся её поднять. Но вскоре, с долгим шипением боли, рухнул в кресло подле летописца.

— Хороший пёс, — пробормотал Жан-Франсуа.

Селин сидела в молчании на промасленном камне, глядя, как Жан-Франсуа обмакивает перо. Всё было тихо, лишь смех реки, дыхание ждущих рабов да клокотание в груди Габриэля, что силился дышать. Жан-Франсуа прочистил горло.

— Твоя сестра была столь любезна, что поведала о событиях в Августине вплоть до свадьбы Грааля. Но здесь есть пробел, де Леон. Который нам нужно заполнить.

— К слову, где твоя девчонка? — тихо спросил Габриэль.

— Прошу прощения?

— Мелина. Я оставил её в живых. Где она?

Молчание было единственным ответом.

Угодник медленно кивнул.

— Когда мы говорили в последний раз, — продолжил Жан-Франсуа, — ты рассказал мне о злосчастном штурме Сан-Максимилля. О разгроме твоего войска Несметным Легионом. О том, что открылось: твоя дочь Пейшенс восстала Мёртвой, выводковое дитя Фабьена и Принц Вечности. Твоя сестра поведала о твоей провалившейся попытке похитить Грааль и об убийстве Рейн а Мэргенн.

Брат и сестра тогда злобно уставились друг на друга, и глаза их полнились обвинением и яростью. Но летописец был втайне доволен, что ни один не проронил ни слова.

— Но, как я и сказал, здесь зияет пропасть, угодник. Которую мне трудно перекинуть мостом. Я гадаю, что произошло между мгновением, когда ты принял приглашение Фабьена в его дом, и мгновением, когда Рейн обнаружила тебя в Château Impérial. Я гадаю, что нашло на мужа убитой жены и отца дочери, ставшей Мёртвой, чтобы он спутался с чудовищем, повинным в обоих злодеяниях. С тварью, которую он ненавидел сильнее всех на свете.

— Почти, — пробормотал Габриэль.

Жан-Франсуа поднял взгляд от своего тома. Он увидел, что угодник по-прежнему смотрит через реку, не сводя глаза с сестры.

Когда они впервые встретились, когда Жан-Франсуа ступил в его камеру — теперь это казалось целой жизнью назад, — Последний угодник-среброносец представлялся исполином. Печальна сия истина, но великим людям обыкновенно надлежит умереть, прежде чем они станут бессмертны, и повесть их жизни возвеличивают лишь после её конца. Но Габриэль де Леон был живой легендой. Человеком, что принялся высекать свою историю на странице летописи едва ли не в тот же миг, как эта история началась.

Пока Габриэль глядел на Селин, Жан-Франсуа различал боль в его взоре. Отвращение. Ярость, что пылала ярче самого солнца. Но сам человек казался теперь маленьким. Очень маленьким и очень усталым. Красные прожилки по краям глаза, красные ленты, рассёкшие серебро на его коже. Костяшки его были в крови, пальцы дрожали вокруг той костяной трубки, когда он оторвал глаз от глаз Селин и встретился взглядом с Жан-Франсуа.

— Мне бы покурить, Честейн.

— Скажи «пожалуйста».

Челюсть Габриэля сжалась, ярость вздувалась в грозовой серости. Все в комнате знали, что он, верно, успел бы убить Жан-Франсуа прежде, чем рабы зарубят его. Но здравый смысл одолел всякое желание бессмысленного геройства.

— …Пожалуйста.

Летописец смотрел, смакуя страдание в этом налитом кровью глазу. Но на удивление мало радости было в том, чтобы пинать и без того поверженного пса, и, по правде, Жан-Франсуа был сыт всем этим по горло. А потому он полез под сюртук за фиалом липкого красного.

Несмотря на потерю глаза, угодник поймал санктус безошибочно. Трясущимися, окровавленными руками он набил чашечку трубки, охлопал карманы в поисках огнива, которого, как все знали, там не было. Кивком Жан-Франсуа подозвал одного из рабов ближе, и Габриэль отвёл окровавленные волосы с липких щёк, раскурив трубку от рабского факела. Причастие забулькало, тёмная химия хлынула в жилы угодника. Жан-Франсуа смотрел, как оно берёт своё, унимая дрожь в руках Льва, медленно затягивая худшие из его ран. Габриэль задержал дыхание, закрыв глаз, и десятки ударов сердца оставался недвижим. Выдохнув красным, он откинулся назад и вздохнул из самых глубин своего разбитого сердца.

— Слава Богу и за малые милости, — прошептал он.

— Ты платишь зверю положенную дань, — задумчиво произнёс Жан-Франсуа.

— Или он сам возьмёт своё с тебя.

Это произнесла Лиат. Взглянув на Селин, Жан-Франсуа вспомнил, что именно её отец научил Габриэля этим словам — старый пьяница и истязатель детей Рафаэль Кастия. Летописцу подумалось, что, несмотря на все ножи в спину, эти двое выросли вместе. Но ненависть их явно пылала с силой, что ослепляла обоих.

Чаша была разбита. Грааль был утрачен.

Трубка вяло повисла в пальцах Габриэля. Дым струился с его губ.

— Который час?

— Давно за тем часом, когда сей рассказ должен был завершиться, — ответил Жан-Франсуа.

Габриэль подался вперёд, упёр локти в колени и сделал ещё одну затяжку. Дым выплеснулся из его ноздрей, меж клыков, шёпотом, окрашенным красным.

— Мы уже почти на месте, холоднокровка.

Летописец приподнял бровь.

— Пейшенс?

Габриэль вздохнул.

— Пейшенс.

II

ТЫСЯЧА ТОНН ИСТИНЫ

ПРИСОЕДИНЯЙСЯ КО МНЕ, разумеется.

Таковы были слова, что звенели в моей голове, когда я принимал приглашение Восса. Нутро скрутило узлом, когда я переступил порог и вошёл в замок Сан-Максимилль. Смрад крови и битвы висел в воздухе, тела перебитых солдат — храбрых парней в цветах Леона — стыли на камнях у меня за спиной. Тысячи их, разлитых, точно вода, по мёрзлой земле. Моё командование.

Мой план.

Последние два года прошли в охоте на чудовище, шедшее за моей спиной. Не было ночи, чтобы я не переживал заново тот миг, когда он отнял у меня всё. Не было и тени надежды, что я когда-нибудь встану подле него, но память о Пейшенс в моих руках пылала ярко, и мысль, что я смогу вернуть её, едва доиграю этот фарс, затмевала всё прочее.

Я выслушаю всё, что скажет этот ублюдок.

А