Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Мои братья, моя кузина — они были даже большими скептиками, чем я. О глубине их любви говорит уже то, что они вообще пошли за мной в эту крепость. Но пошли; Лаклан первым, оторвав себя от ледяного камня под взглядом Кестрел и хромая вверх по окровавленным ступеням. Шарлотта, быть может, и не присоединилась бы ко мне, если б не взгляд, что бросил ей Лаки, — сердце нараспашку и мольба в глазах. И, покосившись на Эттьена, маячившего всего в локте от её горла, и приказав своим лейтенантам позаботиться о раненых, она спустилась с тех кровавых зубчатых стен и прошагала к боку Лаклана.

— Молю Бога и Деву-Мать, чтоб ты знал, что делаешь, — прошипела она.

— Я тоже, Шарли.

Моя старая ученица оглядела замок и осенила себя колесом.

— Я тоже.

Батист последовал медленнее, прошёл по залитому кровью камню и, несмотря на тень и гнев, что всё ещё стояли меж ними, заключил возлюбленного в безмолвные объятия. Аарон был ещё на части растерзан после схватки с Кестрел — рука оторвана у плеча, нутро вспорото, весь залит красным. Но он всё же стиснул Батиста здоровой рукой, прижав лоб ко лбу мужа, и прошептал:

— Ты клялся, что останешься за строем.

— Я солгал. Со мной такое бывает. Как когда я сказал, что твоя стряпня не полное дерьмо.

— Это не шутка; ты мог погибнуть.

Батист встретил тогда взгляд Аарона.

— Я смертен, Аарон. Это то, что мы делаем.

Аарон закрыл глаза, поцеловал лоб мужа. Батист понурил голову, и тьма, и голод, и грех тяжело повисли меж ними. Но он всё же взял мужа за руку. И бок о бок они пошли за Лаки и Шарлоттой вверх по ступеням замка.

Восс ждал наверху, облачённый в белый бархат и шёлк. Голова его была склонена, одна рука простёрта внутрь — совершенная картина учтивого хозяина, приглашающего старых друзей к ужину. Воздух был студёный, дыхание моё клубилось белым, пока я шёл за хорошенькой рыжеволосой девицей в ливрее Восса по величавому каменному коридору. Замок был изысканно убран, скудно освещён, но я всё же различал шрамы битвы, оставшиеся с тех пор, как Восс его захватил. Слабый аромат убийства таился в каждой тени. Шаг мой был осторожен, меч, помазанный кровью Диор, всё ещё сжат в кулаке, и всякий мой инстинкт вопил.

Я был окружён вампирами — тем двором разодетых высококровок, что скользили в темноте вокруг меня. Все они были Железносерды, выводок Фабьена, внуки, и правнуки, и далее. Они провожали меня голодными глазами, улыбались рубиновыми губами — стая убийц в мятом бархате и струящемся атласе. Я приметил среди них женщину, высокую и статную, с венцом из золотых волос, унизанным каменьями, в облегающем тело багряном платье. На одной руке она баюкала собачонку, более сродни крысе, чем гончей, а на груди её были вышиты Волки Крови Честейн.

— Моя племянница Николетта, — пробормотал Жан-Франсуа. — Трудится не покладая рук, как всегда.

Она встретила мой взгляд, и взор её скользнул к клинку в моих руках. Все они были тёмными красавицами, выточенными из фарфора и тени, и немногие походили на воинов. И всё же они были вампирами. Целый замок их. И единственным, что удерживало их от наших глоток, было чудовище, убившее людей, которых я любил больше всех на свете.

Нас привели в величавую трапезную в самом сердце замка. Огромный очаг занимал одну стену, над ним — портрет Девы-Матери с младенцем-Спасителем. Вокруг длинного стола стояли стулья с высокими спинками, и я заметил свежие пятна крови на полированном дубе. Воображая пиры, что происходили здесь, я стиснул челюсть, гадая, не была ли моя Пейшенс среди трапезничавших. В комнате было так холодно, что больно было даже дышать, и тени казались живыми тварями. Сюрреальным было усаживаться за тот стол, глядя, как Лаки, и Шарлотта, и Батист, и Аарон делают то же. Сердце вражьей крепости — не место, чтобы ломать строй, но я видел: каждый из них отчаянно того желал — схватить меня за ворот, и рявкнуть мне в лицо, и спросить, какого чёрта я задумал.

Какого чёрта я задумал?

Что дочь, которую я любил больше жизни, может вновь стать моей. Что Восс мог бы перебить моих братьев и друзей, пожелай он того, и всё же он искал переговоров. Но, по правде, думал я больше всего о матушкином дневнике. О словах отца, когда он бросал её. О том, что мертводнь не пал в те ночи, когда Вульфрик знал её.

Так о какой почерневшей завесе он говорил?

— О какой завесе, в самом деле.

Вопрос эхом отдался в моём черепе, и я не был уверен, прозвучал ли он вслух или лишь в моих мыслях. Но я инстинктивно вскинул свои стены, замкнувшись как мог.

Последнее место в мире, где мне был нужен этот ублюдок, — моя голова.

Он стоял теперь у дверей, увитый не-светом и горчайшим хладом, и тень его пала на каждое сердце в той комнате. Юноша, потусторонний и бескровный, выбеленный поцелуем вечности и тысячелетием греха. Шарлотта осенила себя колесом, шёпот молитвы на устах. Аарон придвинулся ближе к Батисту, чернопалый привстал, пульс его сорвался с привязи. Лаклан лишь хмурился, окровавленные руки сжаты в кулаки. Он снова натянул плащ ради стылого холода, но грудь и руки его были обнажены, и эгида пылала ярче, чем я видел редко когда. Это был великий враг. Тварь, ненавидеть которую растили каждого угодника-среброносца, превзошедшая в жестокости своих завоеваний даже грозного Толиева.

Вечный Король.

— Не угодно ли подкрепиться?

Восс оглядел комнату, бровь его чуть приподнялась. Друзья мои не издали ни звука, воздух хрупок от хлада и страха, аромат крови впивался когтями в мой ноющий живот. Я сглотнул, язык был тяжёл от привкуса битвы.

— Я бы выпил.

Я закинул сапоги на его стол и встретил взгляд этого ублюдка.

— Чего-нибудь сладкого, чтоб запить пепел твоих детей. Лаура. Дантон. Альба. Алина. — Я отсчитывал по пальцам, имя за именем. — Убивать принцев — работёнка, от которой пить хочется.

Шарлотта взглянула на меня в ужасе, лицо Батиста стало бескровным, даже Аарон метнул мне предостерегающий взгляд. Но, несмотря на отблеск ярости в тех полуночных глазах, губы Фабьена изогнулись в нежнейшей из улыбок. Девица, что препроводила нас в зал, развела огонь в очаге, и пламя слабо