Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Моргана опустила тот чёрный взор, покосившись теперь на дверь.

— Внутри пребывает дочь твоя. Драгоценный твой цветок расцвёл. О ней хорошо заботились эти последние ночи, клянусь в том. Знай, я не дала бы беде её коснуться.

Я смотрел, одна рука всё ещё сжимала мой окровавленный меч.

— Merci, мадам. В уплату за вашу доброту клянусь убить вас быстро.

Глаза Морганы сузились.

И, отворив дверь дочери, я шагнул внутрь.

Пробил полдень, грозовой свет жался к окнам, гром сотрясал стены. Но шторы были задёрнуты, в комнате стояла почти кромешная тьма. Даже глазам бледнокровки понадобился вздох, чтобы привыкнуть, но я начал различать очертания царственного будуара. Высокий гардероб. Огромную кровать с балдахином. Я заметил у стены неподалёку стол, пергамент, рассыпанный по полированному дубу. Моя дочь любила рисовать — художница, совсем как её милая мама, — и я увидел, что это наброски, сделанные её рукой. Они были детскими, но подавали надежды, и глаза мои защипало, пока я перебирал их.

Кролик, скорчившийся в снегу.

Дерево, стоящее прямо на фоне хилого заката.

Мёртвый мальчик, распростёртый на окровавленном камне.

Сердце моё застыло и подкатило к горлу, пока я углублялся в её рисунки. Изувеченные солдаты. Обугленные скелеты. Ужасы, которым я не дам здесь дыхания. Бесчеловечность всего этого ошеломила меня, и мне стало так дурно, что пришлось опереться о стол из страха упасть. И когда доски заскрипели под моим весом, я услышал в темноте её голос.

— Папа́?

Она шевельнулась позади меня, садясь теперь в своей постели. Я обернулся к ней, грудь моя вздымалась, ужас, и паника, и страшная, давящая вина омывали меня. Но, взглянув на неё тогда — широко раскрытые железно-серые глаза, и длинные полуночные локоны, и кожа бела, как снега минувших лет, — я не увидел чудовища, что нарисовало те рисунки. Я не увидел Принца Вечности.

Я увидел моего ангела.

Мою красавицу.

Мою…

— Пейшенс.

— Ты пришёл, — прошептала она.

— Пришёл.

Она протянула ко мне руки.

— Споёшь мне, папа́?

Вся любовь мира сияла в её глазах. Она была концом длиннейшей дороги моей жизни. И неважно было тогда, что она могла совершить. Неважно было, чем она стала. Важна была лишь её улыбка.

Последний угодник-среброносец покачал головой, голос его надломился.

— У моей Астрид была тысяча улыбок. Улыбка, жестокая, как зимний ветер, что могла срезать тебя до дрожащей кости. Улыбка, лёгкая, как пух голубки, лишь намёк её на щеке, чтобы дать тебе знать, что она слушает, пока ты говоришь. Улыбка, что могла вселить страх, и улыбка, что могла довести до слёз, и улыбка, от которой ты чувствовал себя единственным живым человеком на свете. Но самой моей любимой, самой-самой любимой была та, что подарила мне дочь в тот день. Унаследованная от её прекрасной мамы. Улыбка, что нашёптывала и заставляла меня улыбаться в ответ.

Габриэль понурил голову, глядя на имя на своих пальцах.

— Что она нашёптывала?

Это говорила Селин, глядя через воду, кровавые слёзы окаймляли её глаза.

— Что она счастлива, — вздохнул Жан-Франсуа. — И что вид его сделал её такой.

В камере под Суль-Аддиром стало мертвенно тихо. Даже бурлящая река, казалось, замерла. Люди, что столь жестоко избивали его всего несколько минут назад, теперь смотрели на Последнего угодника-среброносца с неприкрытой жалостью, и не один тёр глаза. Дарио шмыгал носом, опустив взгляд, и со стоном «Ради бога» маркиз протянул ему шёлковый платок. Но летописец помедлил тогда, глядя на страницы своего тома, провёл большим пальцем по кровавой слезинке, что только что упала на лист.

— Я не стану о том говорить.

Габриэль прочистил горло, прорычав ком прочь.

— О том, что мы сказали друг другу в той тьме. О том, что я почувствовал, держа её вновь в объятиях после всего этого времени. Мне плевать, если Марго требует всё моё сказание целиком. Мне плевать, если она замучает меня до смерти. — Он поднял свой защипанный слезами взгляд, устремил его на Жан-Франсуа. — Этого я твоей госпоже не дам, вампир. Тот миг — мой, и мой один.

Жан-Франсуа кивнул, промокая ресницы.

— Ты спел ей на сон грядущий?

— …Я обещал, что спою.

— Что ты спел, Габриэль?

Тишина сгустилась, тьма была столь огромна, что летописец ощущал её на коже. Взгляд его был прикован к несчастному напротив — голова низко опущена, истерзанное лицо в корке крови. Несмотря ни на что, Жан-Франсуа всё ещё испытывал жалость к Габриэлю де Леону. За все свои десятилетия летописец не мог припомнить, чтобы встречал человека, что выстрадал бы столь много. И вновь он гадал, отчего угодник попросту не покончил с этим. Если была правда в словах Вечного Короля: что вечность ощущений, сколь бы болезненной она ни была, предпочтительнее ничего.

Габриэль поднял голову, глаз сиял от слёз. И Последний угодник-среброносец запел. Летописец знал эти слова, нашёптывая теперь в лад, — колыбельную, что Габриэль пел своей дочери, в те времена, когда её будили ночные ужасы.

Усни, моя радость, усни, баю-бай,

Папа твой рядом — кошмары прощай.

Не бойся чудовищ, не бойся ночей,

Папа твой рядом — и станет светлей.

Закрой свои глазки и знай наперёд:

Папа тебя любит, и утро придёт.

IV

НЕПРОЩЁННЫЙ

— ЭТО ГРЁБАНОЕ безумие!

Таков был шёпот, ядовитый и слабый, пока я брёл вниз к трапезной. Моя Пейшенс наконец уснула, слёзы высохли на моих щеках, и память о её улыбке согревала чертоги моего всё ещё разбитого сердца. Я чувствовал себя почти пьяным — голова кружилась, мысли путались, ноги онемели, пока я спускался. Тени замка Сан-Максимилль всё ещё манили, но с тех пор, как давно пробил полдень и битва закончилась, большая часть двора Восса удалилась на день. Громадные рабы-мечники несли стражу, слуги сновали по ледяным залам, и я чуял погребальные костры, горящие в городе снаружи. Но в крепости теперь стояла тишина — достаточная, чтобы расслышать тот яростный шёпот из трапезной задолго до того, как я достиг дверей.

— Я люблю Габриэля де Леона как брата. Нет в этой комнате никого, кто бы пробрёл сквозь большую кровь и горе бок о бок с этим человеком, чем я. И я говорю…

— Осторожнее, Лаки. У стен здесь