Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Аарон покачал головой, целуя руки мужа.

— Не тот Бог, которому я молюсь. Если таков мой выбор, любовь моя, я выбираю пламя. И пусть оно длится вечность, никакой адский огонь не согреет меня сильнее, чем память о тебе в моих объятиях.

Батист понурил голову, слёзы катились по его щекам. Аарон поцеловал его глаза, один за другим, прижав ладонь к щеке мужа. А затем взглянул на меня.

— Мы не можем рисковать. Отступников нужно остановить.

Я кивнул, мысли и сердце неслись теперь вскачь.

— Нам незачем штурмовать столицу всем войском. Я мог бы… найти путь внутрь, быть может. Ты знаешь замки этой державы лучше всех, Лаки, должен быть способ для одного человека пробраться за те стены незамеченным. Я проникаю внутрь, нахожу Диор, рассказываю ей о Марин, о завесе, обо всём.

— А потом что? — потребовал Лаклан. — Ты в безопасности за стенами, а мы тут торчим с хренами в руках и Несметным Легионом в задницах? Даже если ты как-то управишься с Эсани, думаешь, Восс не нападёт на Августин всё равно?

— Минуту назад ты был обеими руками за то, чтоб напасть на него прямо сейчас, — заметил Аарон. — Сколь бы утомительным я тебя ни находил, а Краег, так ты хотя бы остался бы жив.

— Полагаешь, Восс не обернётся против нас в тот же миг, как захватит престол Августина? — спросила Шарлотта. — Кому-то это, может, и сгодится, мсье де Косте, но для него мы не более чем скот. Если мы отступим, у нас есть шанс. Если Восс ударит на Августин теми силами, что у него есть, он, может, и победит, но это его кроваво истреплет. Быть может, достаточно, чтобы разбить его окончательно у Леона.

— А если он проиграет у Августина? — спросил я. — Если Диор взойдёт на трон, и всё, ради чего трудились Эсани, сбудется? Чертовски высокая ставка для одного броска костей, кузина.

— И Восс это знает, — прошипел Лаки, отчаянно и угрюмо. — Тысячу лет не проживёшь, будучи дураком! Он дал тебе выбор, который вовсе не выбор! Какая ж это игра, когда кости налиты свинцом, — неужто не видишь, что играешь прямо ему на руку? Если ты поднимешь оружие против имперских войск, если пойдёшь на собственную столицу под его флагом и прольёшь кровь сынов и дочерей Августина, они никогда тебя не простят, Габриэль. Никогда.

Он встретил мой взгляд, умоляюще.

— И я тоже.

— А как же «Твоя спина — мой клинок»?

— Не в этот раз.

Я кивнул, сердце тяжело давило в груди.

— Тогда, похоже, я умру непрощённым. Брат.

Тишина вновь вползла в комнату, холодная и твёрдая, как лёд. И, сколько я ни рылся в уме в поисках слов, чтобы их переубедить, в конце концов так и не нашёл ни одного. Как ни больно было отпускать Лаклана и кузину, Шарлотта была баронессой, и, коль скоро она выбирала оборону собственных стен, я не мог тут найти большой вины. Она уже рискнула ради меня всем и потеряла тысячи на той ставке. Даже теперь я чуял трупы, что жгли снаружи.

Двое откланялись, голоса приглушены, Шарлотта вышагивала прочь из замка Восса искать своих лейтенантов, Лаки рядом с ней. Аарон и Батист всё ещё стояли со мной, и, хоть я был благодарен сверх всяких слов за их верность, я гадал, не следует ли мне умолять и их тоже уйти. Мы всё ещё были в страшной опасности здесь. По правде, я не видел выхода из этой тьмы. Но я не мог оставить в ней Диор одну. Я уже однажды её оставил.

Я обещал никогда так не делать.

Приготовления вершились всю ночь. И хоть он мог бы пустить кровь Леона течь реками по тем улицам, Вечный Король сдержал слово. Взор Фабьена был уже устремлён на Августин, войска собирались в его дворах, порченые на его стенах глядели на юг голодными глазами. И хоть он терял войска Шарлотты и преимущество, что они могли бы дать, в конце концов Восс получил то, чего хотел.

Он получил меня.

Я стоял на мосту Сан-Максимилля с Аароном и Батистом, серый снег в наших волосах. Буря улеглась под утро, и, не желая рисковать переменой в настроении Восса, баронесса де Леон отдала приказ о долгом походе домой. Море шатров было свёрнуто, тысячи измотанных битвой солдат прощались с войной — по крайней мере, на время. Пока мы смотрели, как сворачиваются знамёна, грузятся повозки, Шарлотта и Лаклан шагали по снегам к нам, чтобы проститься.

Это расставание ранило меня. Не только с Лаки, но и с Шарлоттой. Если ничего больше, Восс сказал правду, когда заявил, что нет любви превыше любви famille. И я, право слово, успел прикипеть к этой свирепой и благородной моей родственнице.

Я обнял её, запечатлел поцелуй на её лбу.

— Не могу сказать, что ты поступаешь правильно, кузина. Но и неправой назвать не могу.

— Время покажет, полагаю. Мудрость это была или трусость.

— Ты не трусиха. Я горд, что бился рядом с тобой, пусть и всего один день.

Она опустила взгляд на Светоносицу, клинок уютно покоился в ножнах. Вздох её почти потерялся в воющем ветре.

— Жаль, что не больше.

— Я просил бы тебя об услуге, Шарлотта. Прежде чем ты уйдёшь.

— Так проси.

Я полез под плащ и достал книгу. Она была переплетена в потёртую, заляпанную кровью кожу, герб нашего дома вытиснен подле инициалов «А. Л.».

— Возьми это с собой в Леон. Это принадлежало моей матушке. Та женщина отдала за меня всё, и хоть эти страницы — всё, что от неё теперь осталось, мне было бы утешением знать, что малая её часть покоится в усыпальнице её famille.

Я вложил книгу в руки Шарлотты.

— Важнее всего последняя страница нашей жизни.

Она кивнула, обняв меня на прощание.

— Adieu, кузен. — Она покосилась на Аарона позади меня, Батиста рядом с ним. — Да помилуют Бог и Дева-Мать ваши души.

Губа Аарона скривилась, когда он склонил голову. Но мои глаза были уже на человеке подле Шарлотты. Призрачное свечение его эгиды разливалось по снегам вокруг нас, отбрасывая меж нами длинные тени. Взгляд его был опущен, челюсть стиснута.

— Ты ведь не расплачешься, а, молодокровка?

Он вскинул тогда глаза,