Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

влетела. Они столкнулись, шевалье в окровавленном серебре, невеста в окровавленном белом, и рыдание Диор резануло меня в самое сердце. Габриэль держал ту девочку так, будто она была обломком кораблекрушения, а весь мир — тонущим морем. Диор держала его так, будто он был ангелом в полёте, а эта стылая земля осыпалась у неё под ногами. И хоть все только что стали свидетелями бедствия, хоть тысяча вопросов бурлила в тысяче умов, ни единый человек в той зале не посмел заговорить. Будто все ощутили святость того мига — двое, оба считавшиеся разлучёнными навеки, наконец воссоединившиеся и никогда более не разлучаемые.

— Мне так жаль, — прошептал он. — Мне жаль за всё, Диор.

— Знаю. Мне тоже.

Глаза Диор были закрыты, лоб прижат к тому золотому налатнику, к той груди под ним. Но глаза Габриэля были открыты, серые, как бушующие небеса, прикованы ко мне. Мы всё ещё стояли в сердце площадки, и всё больше людей глядело теперь в нашу сторону — солдаты в нерешительности, Развязанные наготове, не знавшие всей правды, но понимавшие, что, коли Марин, Матерь Чудовищ, была врагом, то и верная её прислужница может им быть.

— Тебе стоит взять это, — пробормотала Диор. — Тебе стоит вернуть её.

Она отстегнула с пояса те усыпанные каменьями ножны, возвращая Пьющую Пепел её хозяину. Габриэль бережно принял святой клинок, глаза вспыхнули болью, когда он наполовину вытянул её из ножен, вновь взглянув на жуткую трещину в её лезвии. Не ведаю, что она ему сказала. Был ли в том хоть какой-то смысл. Но, когда взгляд его вновь поднялся ко мне, я увидела, что он пылал ненавистью, яркой, как наше давно утраченное солнце.

— Почему ты её не убила?

— Она сказала мне правду. — Диор шмыгнула, обернувшись встретить наш взгляд. — Рассказала всё.

— Сердце у тебя слишком мягкое тебе же во вред, девочка.

— Ты мне не папа, старик.

Брат мой смягчился тогда, ненависть его забылась. И, обхватив щёку Диор одной окровавленной рукой, он произнёс так тихо, что мы едва расслышали:

— Нет, папа.

Она улыбнулась тогда, глаза вновь закрыты, прижимаясь головой к его груди.

— Да, папа. Так доверься мне.

Челюсть его сжалась. Но за ненавистью Габриэля ко мне лежала любовь, что питал он к дочери в своих объятиях. Любовь, выкованная в крови и серебре. Любовь, что выстояла.

Он вздохнул, стиснув её крепко.

— Всегда.

VII

МИФ О МЕССИИ

— КАК?

Вопрос повис в холодном воздухе, в журчании чёрной реки. Жан-Франсуа сидел с томом на коленях, перо наготове в пальцах, глаза теперь не на Селин, а на её брате.

— Как Лашанс узнала?

— Я ей сказал. — Габриэль отвёл прядь склеенных кровью волос со всё ещё заживающей щеки, глядя на семизвездие на ладони. — Я рассказал ей всё. Первое, что сделала Диор, услышав об убийстве Рейн, — пришла поговорить со мной.

— Но за ней наблюдали. У Марин по всему замку были её мотыльки.

— И Диор это знала. — Угодник вздохнул. — Остра, как три клинка, эта девочка, и она уже знала, что Селин может за ней шпионить. Резонно было, что и Марин может. И потому, когда она начала подозревать гниль среди Эсани, Диор перебралась в единственное место, где ни один вампир не мог за ней следить. На святую землю.

— Дворец Понтифика, — сказал Жан-Франсуа. — Но Марин наверняка держала мотыльков в иных местах? Рассеянных по замку и угодьям?

— А весь замок был в хаосе после смерти Рейн. Солдаты и слуги повсюду. Прежде чем стать мессией, Диор была карманницей. Воровкой. Девчонке, что всю жизнь воровала, чтобы выжить, не составило бы труда прокрасться в мою камеру незамеченной. Особенно когда Марин допрашивали вместе с Селин после убийства.

Габриэль пожал плечами.

— Я рассказал ей всё. Феба. Пьющая Пепел. Битва при Сан-Максимилле. Вечный Король, и Эсани, и ужас, что замыслила породить Марин. И она мне поверила.

Жан-Франсуа фыркнул.

— Просто так?

Последний угодник-среброносец поднял тогда взгляд, его единственный здоровый глаз вспыхнул.

— Мне жаль тебя, вампир, — вздохнул он. — Ваше племя теряет нечто, когда обращается. Не сразу. Оно блёкнет со временем. С каждой ночью. Каждым убийством. Смертные вокруг тебя становятся пищей. Родня становится соперниками. И, хоть вы и держитесь уз верности и famille, это лишь заученное да обряд. Память, не явь. Вы забываете, что значит любить. Забываете, что значит доверять. Забываете, что значит закрыть глаза, и дать себе упасть, и верить, что те, кому ты дорог, тебя подхватят.

Габриэль понурил голову, голос осип.

— Но Диор верила. Даже когда я подводил. Она верила в меня.

Жан-Франсуа глядел через тёмную камеру, губы поджаты в нить. Он искал тогда внутри себя это — хоть толику приязни, хоть какую-то связь за гранью ужаса, хоть какие-то узы за гранью крови, — что уличило бы угодника во лжи. Но, по правде, после всех этих лет… кто был у него?

Мать, которой он страшился? Любовники, которых он поработил? Родня, которую он презирал?

— Когда она начала подозревать? — услышал он собственный вопрос.

— После того, как вернулась Феба. Диор была не дурой, и что-то в рассказе Фебы отдавало гнильцой. Насторожило её насчёт Марин. А после Рейн…

— Стало быть, её допрос в твоей камере после, с Селин и Фебой…

— Представление.

Это говорила теперь Лиат, и глаза маркиза уплыли за реку.

— Проверка. Чтобы увидеть, как далеко мы двое позволим ей зайти. Когда Феба не дала Диор убить Габриэля, та смекнула, что плотоведьма, должно быть, лишь порабощена — принуждена творить зло подле своей госпожи, но вольна следовать велению сердца, насколько могла, оставаясь одна.

— Диор провела утро, замышляя удар из Дворца Понтифика, — сказал Габриэль. — Было столько посыльных, служанок, гонцов, что сновали туда-сюда, что Марин было не уследить за всеми. А я был в Башне Слёз, где ни один вампир не мог наблюдать за моими ответами. Солдаты и шевалье повсюду, благородный квартал набит зеваками — слишком много, слишком многих даже для разума, как у Марин, чтобы за всем уследить.

— Я гадал, — пробормотал Жан-Франсуа, — отчего Лашанс не отменила счастливейший свой день после столь трагичного кануна.

— Дымовая завеса. — Габриэль улыбнулся. — Нет ничего грандиознее королевской свадьбы.

—