Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

нас. Солдаты и боевые жрецы выстроились по укреплениям, отряды лучников и пушкарей наводили прицелы в пустую ночь. Тьма была столь густа, что её можно было разлить по бутылям, и за светом жаровен на стенах не было ничего, кроме сыплющихся серых снегов. Ни звёзд наверху. Ни сухого рва внизу. Лишь чернота, и песнь тех гудящих колоколов, и тот страх, что чувствует всякий маленький мальчик, когда открывает глаза в глубочайшей тьме ночи и всё равно не видит совсем ничего.

— Кто-нибудь боится темноты? — пробормотала Феба.

— Раньше не боялась, — ответила Диор.

— Полагаю, ты так и не научилась отращивать те крылья из задницы, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин. — Нам бы сейчас очень пригодилось то войско твоих сородичей.

Феба похлопала себя по заду, хвост хлестнул взад-вперёд.

— Всё ещё бескрылая, увы.

— И тем не менее великолепная.

Феба фыркнула на мою шутку, шлёпнув меня по заду, пока Хоакин стискивал челюсть.

— Надеюсь, с Элайной всё будет хорошо.

— С ней всё будет в порядке на псарне. Я б меньше переживала о твоей собаке и больше — о себе.

Хоакин кивнул, лицо его побледнело.

— Компания великолепна, не спорю. Но если б я мог выбрать любое место в мире, где быть прямо сейчас, это было бы последним из них.

Он покачал головой, кулаки сжаты, чтобы унять дрожь в руках.

— Видит Бог, я бы хотел, чтоб этот день никогда не настал.

— Не надо так, парень.

Хоакин взглянул на меня при этих словах, но мои глаза были прикованы к той тьме. Я знал страх, что он чувствовал. Люди вокруг нас чувствовали то же. И хоть я никогда не был мастер речей, я знал, какой вес могут нести слова пред бурей.

— Никогда не жалей ни об одном дне. Худшие дают нам уроки. Лучшие дарят нам память. Но все они священны. И этот день — важнейший в твоей жизни. Проживи его не зря.

Хоакин улыбнулся на это.

Феба поцеловала меня в щёку.

Диор сжала мою руку.

Свет вспыхнул тогда, бледный и химический. Одна крохотная капля в том океане черноты.

Последний угодник-среброносец смолк, кроваво-красные глаза сузились.

— Что вы увидели? — спросил Жан-Франсуа приглушённым голосом.

— Высококровок, — ответила Селин. — Когорту рыцарей Восса в тёмном доспехе, числом не меньше двадцати, верхом на порабощённых конях, всего в нескольких десятках ярдов от края сухого рва. Сколько мы ни искали, мы не могли разглядеть среди них Кестрел. Но другой Мёртвый капитан, в большом шлеме, выкованном подобно ворону, и в плаще из чёрных перьев, тронул коня вперёд. В одной руке он держал тот свет, а в другой нёс жестокий молот чёрной стали, раздвоенное навершие выковано подобно вороньим клювам. Вокруг рукояти был повязан белый флаг.

Высококровный снял шлем, и я увидела тёмную бороду, густые волосы, зачёсанные назад острым мыском, мраморную кожу и бездонные глаза.

— Эттьен, — прорычал Габриэль. — Чёрный Ворон. Четвёртый Принц Вечности.

— Переговоры! — вскричал он, вздымая молот. — Мы требуем переговоров, смертные!

Все взгляды обратились к герцогу Маартену, стоявшему со своими командирами всего в нескольких футах. Он был медведь, а не человек, облачённый в добротный доспех и синий налатник, расшитый соколами. Он выпятил бородатый подбородок, глубоко вздохнул, воззвав в ту бездонную ночь:

— Так выходи, пиявка! Молви своё проклятое слово!

Чёрный Ворон оглянулся на ночь за своей спиной. Вспыхнул ещё свет. Химический, ровный — открылась ещё одна сфера. За ней последовали другие, пять всего, зажигаясь кольцом и проливая своё бледное сияние в ту пучину совершенной тьмы. Каждая сфера была заключена в человеческий череп, обхваченный руками одетых в чёрное рабов, чьи одежды хлестали на студёных ветрах бури. И в сердце их он стоял, точно сама смерть. Бледный, как глубокозимье, и в тысячу раз хладнее.

Фабьен Восс.

Мы никогда прежде не видели Вечного Короля во плоти, маркиз. И, пока мы взирали на него с тех стен, он, казалось, разрастался, пока не заполнил собою наше зрение, а с ним и душу. Глаза ночи и кожа мрамора, текучая, точно расплавленное железо. Он шёл к нам, не оставляя следов, кончики пальцев сжаты вместе, пока его пять теней извивались. Он был облачён в белый бархат и мантию ужаса, окружённый фигурами в чёрном, черепами, что светились. Стены, казалось, содрогались при его приближении. Боже Всемогущий, даже снега, казалось, боялись коснуться его кожи.

— Приветствую вас, сыны и дочери Августина.

Слова его отдавались эхом и в ветрах, и в наших умах, и мы чувствовали страх вокруг нас, расползавшийся, точно яд. Даже храбрейшее сердце дрогнуло, когда его чёрный взор пал на них. Даже вернейший слуга Божий усомнился в любви своего Господа.

— С кем мне держать речь?

Он оглядел стены, помедлив краткий миг на моём брате, едва заметный намёк улыбки изогнул его губы. Но Габриэль хранил молчание, взглянул вместо того на Маартена.

— Я говорю за Её Милость Изабеллу! — воззвал герцог. — Первую своего Имени, возлюбленную вдову Александра Третьего, Защитницу Церкви Божьей и владычицу всего Элидэна!

— Маартен де Ла Фонтен, le Chevalier des Faucons. Честь для меня, сударь, встретить воина столь почитаемого. Плащ, что я скрою из твоей кожи, будет надеваем лишь по торжественнейшим случаям.

— Лай сколько хочешь, пёс! Но клянусь пред Богом и Девой-Матерью, ты не ступишь и ногой в священный Августин! Если пустые угрозы — лучшее, на что ты способен, так давай покончим с этим! Ветра студёны, постель моя тепла, а общество в ней приятнее твоего!

— Так мы слыхали. И хорошо избрала Изабелла своего поборника. Капитан столь дерзкий, что привёл и жену, и дочерей в город, который призван оборонять.

Та улыбка расползлась по устам Восса, точно кровавое пятно.

— С нетерпением жду знакомства с ними.

— Не пускай его в свою голову, Фонтен. — Глаза Габриэля были прикованы к Воссу, но рык его был обращён к герцогу. — Не думай о тех, кто тебе дорог, ни о своих замыслах, не то он вы…

— Придержи язык, де Леон, — прошипел Маартен. — Я знаю, как сражаться с Мёртвыми.

И Вечному Королю он взревел:

— И это всё, Восс? Пустые угрозы из беззубой пасти?

— Угрозы?

Восс шагнул на шаг ближе, взор его пал на герцога, точно лавина.

— Нет, шевалье. Не угрозу я молвлю, но обет.