Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

– Нет, я не стану сообщать капитану, – сказал я, предвосхищая вопрос. – Однако впредь вам следует научиться… сдерживать ваши порывы.

– Есть, сэр! – ободрился он. – Буду стараться, сэр! Благодарю, сэр!

– Хорошо, мистер Купер, а теперь отправляйтесь куда-нибудь в другое место.

– Так точно, сэр! Уже иду, сэр!

Он поспешил перебраться в другую часть палубы, даже не подумав, что́ ему грозит за оставление вахты, – так его, видимо, воодушевило освобождение от наказания. Несколько минут я простоял в тишине, наслаждаясь морским воздухом, пока черт меня не дернул поднять глаза к небу.

Оттуда на корабль взирала все та же странная комета. Меня пробрал озноб от ощущения, будто размытое белое пятно – это глаз гигантского невидимого существа, с хищным аппетитом разглядывающего «Чарджер»… и всю Землю целиком.

От нехороших мыслей меня отвлек голос капитана Андерсона:

– А где мистер Купер? Разве он не должен нести здесь караул?

В руке у капитана был почти до краев полный бокал вина. Да, имел он такую слабость: сколько я знал Майлза, он мог опорожнить бутылку быстрее, чем иной натягивал носки.

Впрочем, не мне его осуждать, ведь я сам до недавних пор месяцами не расставался с опиумной трубкой.

– Я попросил его удалиться.

– Он опять… мм… за свое?

– Вы знаете?

Майлз засмеялся.

– На корабле все знают про Купера и про то, чем он развлекается во время караула.

– Вам не приходило в голову его высечь?

– Если бы я был уверен, что тем отважу его от пагубных пристрастий, то лично взял бы в руки плеть. Увы, с этой тягой ничего не поделать, секи не секи. – Капитан приложился к бокалу. – А в остальном матрос он дельный – для человека, который ни разу в море не бывал. Иногда можно и махнуть рукой на то, в чем все равно не преуспеешь… Сигару?

Я молча отказался. Капитан зажег спичку, не спеша раскурил сигару, после чего подул на тлеющий кончик.

– А может быть, я старею, становлюсь чувствительным. Когда началась Китайская война, я служил на флоте пятнадцать лет. Пятнадцать лет, и всё в лейтенантах. Пропустил Наполеона и войну с Америкой. Ни одного настоящего сражения – вплоть до попадания в Китайскую станцию, где мы с вами познакомились. Теперь уже тридцать лет…

Он устремил задумчивый взгляд на море, видимо, представляя свою несостоявшуюся жизнь. Дурное занятие. Я знал это не понаслышке, а потому решил немедля перевести разговор в иное русло.

– Капитан, прошу извинить мое поведение за столом. Это было непозволительно.

– Вы про Уэста? Чертов слизняк, не берите в голову, – отмахнулся капитан Андерсон. – Все это знают, даже он сам. Пока с его присутствием придется мириться.

– Многовато с чем приходится мириться, не находите? – заметил я.

– Например?

– Например, подставлять детей под пушки во имя короны и отечества.

– Вас беспокоит судьба юного мистера Перхема, – произнес он. – Знаете, я сам был немногим старше, когда попал на службу. Вы зря даете ему раскисать. Ему нужно быть при деле, пусть долг отвлекает от страданий.

– Из тех же соображений вы исходили, когда вытаскивали меня из опиумного притона?

Капитан не сводил глаз с моря.

– У всех нас есть демоны, от которых нужно отвлечься. Долг – не самое плохое средство.

Он выпрямился и снова подул на кончик сигары. Вместе со сменой позы переменилась и тема разговора.

– Кстати, о долге, – сказал Майлз. – Ваша «гостья», Цзя-ин… Как предлагаете с ней поступить?

– Вы наверняка понимаете, что меньше всего мне хотелось бы увидеть китаянку в петле.

– Господи, Эдвард!.. – виновато воскликнул капитан, будто ненароком разбил мою любимую вазу. – Что за бестактность с моей стороны. Конечно, конечно, как я мог забыть… Простите. Это все вино. Вы знаете мою слабость.

Я отмахнулся, пытаясь этим же движением отогнать воспоминания о гибели Мэйлин. Не помогло. На протяжении всего разговора подленький бес в моей голове рисовал мне картины того самого дня: запруженная гонконгская улица, адски нестерпимая жара, цепляющиеся со всех сторон руки.

Усилием воли я вырвался из плена ужасных образов и вновь стал слушать капитана.

– Как думаете, она представляет опасность? – спросил он.

– Полагаю, в первую очередь она – жертва обстоятельств, – сказал я. – Вам не хуже меня известно, какой страшный голод царит в этих краях даже в лучшие времена. А в разгар гражданской войны счет тех, кого нужда толкает на отчаянные поступки, идет на тысячи.

– Это, однако, не оправдывает пиратства.

– Вы прямо как командор Хьюз: закон есть закон… – Я покачал головой. – В общем, не знаю. Не чувствую себя вправе судить других.

– Вы слишком строги к себе, Эдвард, – сказал капитан. – Ваша беда в том, что вы слишком много думаете.

– Эвелин мне говорила то же самое.

Так звали мою жену. Не нужно было произносить ее имя вслух, ворошить еще и эти воспоминания. Увы, я ничего не мог с собой поделать: за ужином прорвались все плотины, и боль хлынула нескончаемым потоком.

– Я по-прежнему думаю о ней. Каждую минуту, – проговорил я. – При том что с ее смерти прошло больше времени, чем мы прожили вместе. Гораздо больше. И о сыне тоже… Казалось бы, пора уже оправиться от этой утраты, но нет.

– Узы, связывающие мужа с женой, как и отца с сыном, не измерить часами и минутами, – сказал капитан Андерсон.

– Когда они умерли, я не успел дать ему имя. Мы так и не придумали, как назовем ребенка, и я решил, что похоронить его безымянным будет легче. А потом я увидел сына и не смог удержаться. Эти крошечные ручки и ножки, такие прекрасные и такие неподвижные… Я назвал его Джонатан. Джонатан Пирс.

К глазам подступила влага, и я поспешил ее сморгнуть.

– Я пытался, изо всех сил пытался отстраниться. Пытался смотреть на них, как на трупы – вроде тех, что вскрывал во время обучения. Как на часовые механизмы, сломанные и бесполезные. Ведь в таком случае они больше не смысл моей жизни, а всего лишь вещи, которые не жалко выбросить.

У меня не получилось. Нечем было заполнить пустоту на месте вырванного сердца. Ничто не помогало. Воспоминания о них травили душу и омрачали каждое мгновение моей жизни в Лондоне.

Я жил в «нашей» квартире, сидел за «нашим» столом. Здесь же стоял стул Эвелин, а рядом – стульчик, который предназначался малышу Джонатану. За углом была «наша» лавка, и каждая полка там несла отпечаток какой-нибудь нашей с женой беседы.

Я думал спалить квартиру, чтобы похоронить воспоминания, но какая разница, если ими пронизан весь