Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

Я часто о нем вспоминаю. О брате. Жив он или мертв?.. Вчера, когда вы влезли на наш корабль, я увидела твоего мальчика – Джека – и на мгновение подумала, что это он. Глупость, конечно. Глупость. Они совсем не похожи. У вас, чужаков, кожа как молоко. Как молоко, хмм…

Она улыбнулась, сонно глядя на меня полуприкрытыми глазами.

– Молочный Человек!.. И как там еще? Птичий Клюв? У тебя и правда большой нос.

– Не такой уж и большой.

– Поверь, в этой части света – большой.

– Ты поэтому предупредила меня и Джека о взрыве? Он напомнил тебе брата?

Цзя-ин перевернулась на спину.

– Сперва я и правда приняла его за брата, но и потом, когда поняла, что это не он… чувства никуда не делись. Мне не хотелось, чтобы он пострадал.

– А я?

– Ты? О, тебя мне было совсем не жалко… Птичий Клюв.

– Ха-ха, очень смешно… Ты говорила, что в тот день, когда мы вас настигли, выкурила больше опиума, чем обычно. Почему?

– Кто-то из наших сказал, что груз очень хорош. Мол, от него удивительные, прекрасные грезы. Мы стали курить, и прямо на корабле перед нами предстали картины рая.

– Рая?

– Ну, я увидела остров. Белый песчаный пляж, прозрачная голубая вода и все мои родные на берегу.

– Такого не может быть, – сказал я. – Опиум галлюцинации не вызывает. Странные сны – допустим, но…

– Знаю. Ничего подобного раньше не было. Обычно опиум просто помогал прогнать боль и безысходность, однако теперь он как будто показывал наши самые сокровенные желания. Наяву, прямо на корабле. И чем больше мы курили, тем быстрее приходили эти видения, а с ними… Нет, не могу подобрать слов. Я ничего такого не чувствовала многие годы. А возможно, и никогда. Передо мной являлись мои родные – все живые и здоровые, даже более здоровые, чем прежде. Мы всегда жили очень бедно, а теперь они выглядели сытыми, довольными, богатыми – и такими настоящими!.. Поэтому я продолжала курить, чтобы продлить этот сон. И может быть, навсегда в нем остаться.

Цзя-ин задумчиво повертела в руках потухшую трубку.

– Жизнь порой ужасно тяжела. Постоянная борьба. Постоянная боль. Постоянные страдания. Мир вокруг темный, жестокий и безразличный. Я лишь хотела пускай немного, но побыть в лучшем месте. Почувствовать себя счастливой и порадоваться. Забыть про страх, злобу, голод и ненависть. За время, проведенное с пиратами, я совершила много плохого. Много того, чего стыжусь. Того, от чего ищу спасения в опиуме. Сначала я делала это, чтобы выжить, затем… потому что так делали все, наверное. Или потому, что мне уже стало все равно. Не знаю. Не знаю…

Я больше не мог видеть в ней преступницу. Нет, это просто очередная заблудшая душа, затянутая в водоворот истории. Еще один человек, застрявший в колее собственного прошлого. И можно ли винить ее только за то, как она распорядилась плохим раскладом, что сдала ей жизнь?

На этом наш разговор закончился. То ли потому, что мы выкурили достаточно, чтобы впасть в ступор, то ли потому, что сказать больше было нечего.

Через какое-то время опиумная нега окутала меня целиком, будто теплая ванна. Я тонул в ней, тонул, пока не задремал. Во сне мне явилась моя жена Эвелин.

Она была все так же молода и прекрасна, как и в день нашего знакомства, с той же застенчивой улыбкой, которая сводила меня с ума. Я поднялся ей навстречу, и лазарет исчез. Мы стояли под солнцем на берегу острова, а у наших ног плескалась прозрачная голубая вода.

Эвелин скользнула в мои объятья, и я крепко обхватил прижавшийся ко мне тонкий стан, чувствуя, что мои руки вот-вот растают. Всколыхнулись давно забытые ощущения. Аромат ее волос. Легкое дыхание, щекочущее ухо. Податливое прикосновение грудей.

Следом пробудились и другие чувства, уже плотского толка. Я так давно не касался женщины, что полагал огонь полового влечения безвозвратно потухшим, обратившимся холодной золой. И тем удивительнее была готовность, с которой он вновь разгорелся. Эвелин прижалась ко мне губами, и естество мое наполнилось упругой, почти болезненной твердостью. Оно уперлось в ее тело, но Эвелин не отдалилась, а наоборот, прижалась крепче, и в тот миг я желал лишь одного – вновь оказаться внутри нее.

Моя ладонь легла ей на грудь.

– Возьми меня, – прошептала Эвелин. – Прямо здесь и сейчас.

Я вдруг насторожился, каким-то краешком сознания поняв, что эти слова прозвучали не на английском.

А на кантонском.

Я отстранился, и морок тут же пропал. Оказывается, я вовсе не дремал, а испытывал приступ сомнамбулизма или некоего помрачения сознания. Все это время я был не на песчаном пляже, а в лазарете «Чарджера», и вместо Эвелин сжимал в объятьях Цзя-ин.

Ее пальцы держали мой член, мои – ее грудь, и стоило нам обоим прийти в себя, как наши руки отдернулись, словно от раскаленной печи. Я отпрянул прочь, стыдливо отворачиваясь, чтобы прикрыть свое телесное возбуждение.

По испугу и смятению в глазах Цзя-ин я понял, что положение застало ее врасплох не меньше моего. Она забилась в дальний угол лазарета, затравленно озираясь, будто не вполне понимала, где находится.

Я в спешке попятился, запнулся и чуть не упал, потом развернулся, выскочил в дверь и захлопнул ее за собой, одновременно прогоняя из головы память о том, что совсем недавно видел и делал.

15

Сколько бы трубок я ни выкурил, находясь в плену своей пагубной страсти, такого со мной никогда прежде не бывало. Ни разу мне наяву не являлись грезы, где один человек представал бы в облике другого. И не было ни одного сна или галлюцинации эротического содержания… Опиум обычно подавляет плотские позывы.

Теперь меня переполнял стыд в смешении с раскаянием и чувством вины за то, что я вновь поддался соблазну. Хотелось лишь одного: достичь своей каюты и проспаться, чтобы остатки опиумного дурмана, из-за которого я столь глупо себя повел, выветрились из организма.

Уже давно был дан отбой, и жилая палуба превратилась в непроглядно-черную пещеру. Крохотная полоска света, пробивавшаяся из щели в двери лазарета, помогла мне сориентироваться, а дальше я шел уже на ощупь. Моя каюта располагалась на противоположном конце судна.

Мысли кружились, будто в водовороте. Я думал, что провалился в сон, однако он оказался реальнее, чем все сны, виденные мной до этого. Сны подвижны и не подчиняются логике; проснувшись, ты понимаешь, что образы были бессвязны и сменяли друг друга прихотливо извивающимся потоком.

Здесь же я испытал нечто