Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

город? Не было улицы, по которой бы мы не прошлись, держась за руки и посмеиваясь какой-то общей шутке. Куда бы я ни направился, везде меня преследовал ее призрак, поселившийся в темных уголках сознания.

Капитан тяжело вздохнул.

– У меня нет слов. Я просто не могу представить, каково потерять в один день и жену, и ребенка.

– Вас не удивляло, почему во время войны я то и дело вызывался в абордажную команду? – поинтересовался я. – Зачем это простому флотскому хирургу? Затем, чтобы забыть. Посреди дыма, грохота и хаоса я мог наконец не вспоминать их лица и просто… жить.

Капитан Андерсон сделал очередной глоток вина и снова раздул сигару. Это давало ему время обдумать следующие слова.

– Признаться, я считал, что это просто ваш конек, – сказал он. – Помню, вы одерживали верх в каждом поединке на корабле, и наш каптенармус… Как бишь его звали? А, неважно… Он в конечном счете запретил вам участвовать в тренировках, потому что вечно проигрывал. Как он багровел! А вся команда хихикала у него за спиной.

Теперь был черед капитана отвлекать меня от мрачных раздумий и воспоминаний, вот только они никуда не уходили. Я смеялся над Купером, что тот не в силах сдержать свои порывы, а сам-то не лучше: который год ношусь с призраками прошлого и никак не могу с ними расстаться.

– Где вы научились так чертовски хорошо фехтовать? – спросил капитан.

– Отцовское влияние, – ответил я. – Он с самого детства прочил меня в военную службу, по своим стопам. Вложил мне в руку тренировочный меч, едва я смог его держать.

– Что ж, даром это не прошло.

Да, пожалуй, тут была доля истины, но в юности я так не считал. Тогда мне казалось, что отец заставляет меня жить не свою жизнь. И я всячески восставал против этой жизни к вящему его разочарованию.

Я избрал стезю хирурга и о военной карьере даже не помышлял. А потом Эвелин с Джонатаном умерли, и мне пришлось-таки взять в руки клинок.

– Как по-вашему, Майлз, – произнес я, – можно ли убежать от прошлого?

– В каком смысле, Эдвард?

Я тяжело вздохнул, собираясь с духом.

– Порой мне кажется, будто я в клетке, будто предыдущие события и поступки оставили в моей жизни глубокую колею, из которой я не могу выйти и по которой обречен следовать бесконечно.

– Вам, Эдвард, нужна цель, как и всем нам, – сказал капитан. – Иначе мы погружаемся в болото и заволакиваемся тиной, гадая при этом, почему наша жизнь – сущее наказание. И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, а в чем-то возвышенном и благородном.

Взять того же мистера Перхема с его увечьем. Уверен, ваша забота о нем исходит из самых благих побуждений, однако ничего хорошего в ней нет. Предоставленный сам себе, юноша только и будет смотреть на искалеченную руку и горевать об утрате. Дайте ему занятие. Дайте ему цель. Пусть служит большому делу – и вы увидите, как горе уйдет, а все мысли устремятся к общей пользе.

Я взвесил его слова.

– Знаете, Майлз, со времен войны вы чертовски поумнели.

– Просто в те годы я больше думал, как бы увернуться от смрадных горшков. – Капитан широко улыбнулся, сжав сигару в зубах. – Ну и слишком налегал на вино, куда без этого. Тогда, на куттере, кстати, – добавил он, – я решил, что вы сбрендили. Вот так бездумно выливать драгоценный винный запас на бинты!

– Нам очень повезло, что вы любили вино и брали его с собой в умопомрачительных количествах, стоило отплыть куда-то более чем на час.

– Уж лучше пить вино, нежели тухлую речную воду. – Капитан кивнул в сторону футляра, лежащего у моих ног: – Гляжу, вы так и не расстаетесь с этой скрипкой. Помню, сидим мы в лодке, жара страшная, помощи ждать долго, в плече зияет рана и неясно, получится спасти руку или нет… Да уж, тогда ваша музыка здорово отвлекала.

Отвлекала. Именно это Майлз пытался проделать со мной теперь: отвлечь от болезненных воспоминаний, чтобы я вернулся в строй, как положено офицеру Королевского флота.

Я подумал об отце, который прошел Наполеоновские войны под началом у Веллингтона. Его бы, вероятно, стошнило, услышь он, как я изливаю чувства перед другим мужчиной – да перед кем угодно. Так и представляю его разочарованное лицо и как он осуждающе качает головой.

Я снова посмотрел на странную бесхвостую комету, которую мы заметили накануне. Она как будто тоже взирала на меня с осуждением. Весь ее вид выражал не холодность даже, а… какое-то едва прикрытое презрение.

Зато капитан Андерсон, напротив, воспринимал звезду в совершенно ином свете.

– Довольно приятное зрелище, не находите?

– По-моему, она стала крупнее, – сказал я.

– Похоже на то, – согласился он. – Что ж, это добрый знак. Возможно, мы настигнем нашу добычу. Возможно, нам повезет, и негодяи, которых мы преследуем, выведут нас на еще более крупное логово. Будет, наконец, «Чарджеру» достойная работа, а потомки запомнят наш подвиг!

Мне же от зловещего взгляда сделалось совсем неуютно; я вдруг ощутил себя ничтожной букашкой. Тело пробрал неприятный зуд, и я, подхватив футляр со скрипкой, направился обратно к люку.

– Что, передумали? Не будете играть? – спросил капитан Андерсон.

– Сегодня – нет.

Я еще раз напоследок оглянулся на комету и капитана, стоящего на палубе под ее взором. Что-то внутри меня взывало предостеречь его, увлечь за собой вниз – туда, где этот хищный глаз его не увидит. Не изберет жертвой.

Странные мысли. Глупые, ребяческие. Ничего не сказав, я поспешил на нижние палубы – подальше от чудовищного взгляда и призраков прошлого.

14

Поспать той ночью мне не удалось.

Да и как уснуть, когда перед глазами без конца мелькают лица тех, кого я потерял. И невинные вопросы Джека, и вовсе не невинные намеки Уэста, и даже беседа с капитаном – все это лишь еще сильнее бередило ту боль, которую я так старательно зарывал глубоко в душе.

Не находя себе места, я какое-то время бродил по палубам. Из темноты доносились тяжелые шаги Мак-Дугала. Каптенармус, как всегда ворча вполголоса и размахивая колотушкой, выискивал тех, кому хватает глупости бодрствовать после отбоя.

Укрыться от него, впрочем, было проще простого. Поскольку обязанности судового врача включали проверку вентиляции, мне приходилось заползать в самые укромные уголки. И пускай я прослужил на «Чарджере» всего ничего, зато знал судно, вероятно, намного лучше каптенармуса.

Наконец бесцельные блуждания привели меня в трюм. Я мог бы сказать, что искал там покоя, но это была