Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

– Скорее начало июля.

– Точно, – кивнул капитан. – Мы оба служили на борту «Уэлсли». Славное судно, семьдесят четыре пушки. Самым первым сражением для нас стал бой в Чусанском заливе. Наш линейный корабль против двадцати одной военной джонки и форта на холме.

– «Немезида» тоже там была? – спросил Джек.

– Не в этой баталии. Если ее вообще можно так назвать. Канонада длилась не больше десяти минут, прежде чем китайцы обратились в бегство.

– Эх, вот бы мне туда, – сказал Уэст. – К вашим ребятам да наших американцев – уж мы бы показали узкоглазым, где раки зимуют. Как по мне, китайцы сами напросились. Буквально умоляли.

– Почему вы так думаете, мистер Уэст? – поинтересовался Джек.

– Черт, да взять хотя бы как они обходились с вами, британцами. Да и с нами, американцами, тоже. Заперли в крохотных факториях… Ну что такое десять акров земли на задворках Кантона? Навались покрепче, и можно целиком спихнуть в залив. Сидели мы там почти как пленники. Даже за ограду носа не высунуть.

– Вам что, запрещали выходить в город? – удивился Джек.

– А то! – сказал Уэст. – И ведь больше нигде во всей чертовой стране порядочному белому человеку пристанища не сыскать… Если не считать Макао, но и это еще та дыра. И представляешь, запрещали даже брать с собой жен! Ну какой надо быть гнидой безбожной, чтобы не давать мужчине жить со своей женой?

– Верно, китайцы и правда налагали на нас исключительно жесткие ограничения, – подтвердил капитан Андерсон.

– С другой стороны, они никого не принуждали с ними торговать, – заметил я. – Они лишь выдвинули требования, и британцы их приняли.

– С одной стороны, с другой стороны… – фыркнул Уэст. – А с третьей, китайцы, по-моему, просто зазнались. Мерзкий народец, доложу я вам. По отношению не только к белой расе, но и к себе подобным. Я у них такого навидался… Вот ты, Джек, знаешь что-нибудь про тайпинов?

– Вы про тех, из-за которых сейчас идет гражданская война?

– Про них, про них. Спятившие радикальные христиане, чей предводитель мнит себя чуть ли не самим Христом, сошедшим с небес для Страшного суда. Они с наскока оттяпали добрый кусок земли и обратили цинских солдат в бегство.

– Тайпины не знают пощады, мистер Перхем, – вставил лейтенант Тёрнер. – Когда они взяли Нанкин, то перебили там всех манджуров: сорок тысяч мужчин, женщин и детей.

– Вот-вот, – закивал Уэст, указывая вилкой на Тёрнера. – Мужчин они, значит, убивали на месте, а женщин выводили за городские стены и жгли живьем. Тысячами! Те стонали, кричали, молили о пощаде – а китаёзы плевать хотели. Сожгли всех. Я лично это видел. Жуткая картина.

– Ужас, – проговорил Джек.

– Вот такой народ, – подытожил Уэст.

– Нельзя утверждать, будто варварская жестокость свойственна только одной нации, – сказал я. – В этих водах встречаются белые люди, до сих пор промышляющие работорговлей.

Настала моя очередь швырнуть завуалированное оскорбление в лицо Уэсту. Едва ли кто-либо еще из присутствующих уловил намек, зато тот сразу все понял и помрачнел.

Пока он искал, чем ответить на мою колкость, заговорил лейтенант Тёрнер:

– А я, пожалуй, соглашусь с мистером Уэстом. Мой брат служил на «купце» Ост-Индской компании. Ограничения, навязанные китайцами западным торговцам, были просто возмутительны. А с какой спесью они относятся к белым людям!.. Слово, которым в Китае называют иностранцев, буквально означает «варвары». Правда, доктор?

Не успел я открыть рот, как Уэст решил снова подбавить своего яда в разговор:

– Именно! Китайцы продолжают жить прошлым, по собственной воле отгородившись от всего мира. Они по-прежнему убеждены, будто на дворе семнадцатый век и выше них никого на свете нет. Показывают остальным только то, что считают нужным, а сами слышат только то, что хотят услышать.

С разных концов стола донеслись согласные возгласы, еще сильнее распалявшие Уэста:

– Они до того упиваются прошлым величием, что возомнили себя расой господ. И даже получая от британских парней трепку за трепкой, все равно отказываются смотреть в лицо правде.

– Какой еще правде? – спросил я.

– Что мы – высшая раса, конечно же. Мы превосходим их в техническом прогрессе. Превосходим их интеллектом. И если не это главное, то что? «Я мыслю, следовательно, я существую» – вот что отделяет нас от них. Именно такие взгляды лучше всего подчеркивают наше превосходство. Разве не так, доктор?

Уэст, сощурившись, посмотрел мне в глаза. Нет, он не пытался перетянуть меня на свою сторону; он вообще не передо мной распинался. Он завел эту поганую шарманку для остальных, чтобы те поддержали его извращенные доводы, а еще лучше – перестали признавать мои.

– Сомневаюсь, что Декарт вкладывал в свое «cogito ergo sum» этот смысл, – сказал я.

– Сомневаетесь?

Голос Уэста оставался дружелюбным, но взгляд сделался жестким. Ему не нравилось, что я продолжаю перечить. Он хотел полного, безоговорочного одобрения публики.

– Сомневаюсь, – повторил я, тоже добавляя суровости во взгляд. – Более того, уверен, что это не так.

– А что тогда он имел в виду, доктор? – спросил Джек, явно не замечая враждебности между мной и Уэстом – по-видимому, уже слишком перебрал вина за этот вечер.

– Декарта больше занимал вопрос, как отличить реальное от мнимого, – ответил я.

– А чего тут отличать? Реально то, что я вижу. Что я могу услышать, потрогать, – Уэст поднял вилку с насаженным на зубчики куском свинины, – и съесть.

– Все наши чувства можно обмануть – болезнью или наркотиками, – сказал я.

– Например, опиумом?

Сукин сын. Сначала оставляет трубки в лазарете, теперь это.

– Да, опиум способен искажать ощущения.

– Еще бы, кому, как не вам, об этом знать! – поддакнул Уэст. – Само собой, я имею в виду профессиональный интерес. Вы же доктор, стало быть, даете пациентам опиум, чтобы унять боль.

Словно дуэлист, он искал брешь для удара, смотрел, что я готов стерпеть, и прикидывал, как вывести меня из себя, не растеряв благоволения собравшихся. Игра с огнем его забавляла – ровно до тех пор, пока не становилось слишком горячо.

– Если им не злоупотреблять, он очень хорошо помогает справиться с болью, – сказал я.

– То есть по-вашему, боль нереальна?

– Я бы назвал ее построением ума.

– Построением ума? – переспросил Уэст. – Как язык? Признаюсь, вопросы языка меня весьма занимают.

Решил увести беседу от Декарта и философии: видит, что в этой теме я его легко заткну за пояс. Наша пикировка приобретала характер шахматного поединка. Уэст постоянно искал, как бы направить разговор в русло, отвечающее его потаенным мерзким мотивам.

– Вот кстати, доктор, как вам удалось освоить здешнюю речь? Не так давно китайца запросто могли вздернуть, удумай тот учить круглоглазого беса вроде нас с вами балакать по-пекински.

Я напрягся.