Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

«Уэст – всех нас съест». Пока матросы перегружали «похищенный» опиум в трюм пароходофрегата, он обшаривал захваченные джонки, хватая все, что ни попадалось в его грязные лапы, и теперь ввалился ко мне с охапкой свертков и безделушек.

Источая улыбки, веселье и радушие, негодяй расхаживал по кораблю и раздавал подарки всем встречным, словно злобный брат-близнец рождественского деда. Хотя навряд ли им двигал дух Рождества; скорее он хотел повсюду распространить свои миазмы, лестью, щедростью и приветливостью втереться в доверие к экипажу.

Очередной мишенью его тлетворного воздействия стали обитатели лазарета.

– А это тебе, малыш Джек, – сказал Уэст, кладя на койку юному гардемарину нечто сложенное. – Превосходный шелковый халат. Только потрогай!

– Да, очень гладкий.

– Спится в нем, как на облаке; все прочие гардемарины обзавидуются! Зуб даю, среди них ты будешь выглядеть принцем.

– Большое вам спасибо, мистер Уэст.

– Нет, Джек, тебе спасибо! Задал перцу этим чертовым пиратам. Так мы у себя в Миссисипи называем старую добрую трепку – задать перцу… Ну орел, ну герой!

Джека ужимки Уэста забавляли, я же видел в нем лишь писклявого, вертлявого хорька.

– А что у вас в другом свертке, мистер Уэст? – спросил юноша.

– В каком?.. О, это для леди.

Сделав почти балетный пируэт, он протянул Цзя-ин завернутый в материю подарок, будто подношение языческому божеству.

– Прошу, юная госпожа.

Эти слова он произнес по-кантонски, удивив и меня, и Цзя-ин. С другой стороны, чему тут поражаться? Уэст уже много лет водится с китайскими пиратами и контрабандистами, вот и нахватался.

Цзя-ин несколько раз недоверчиво стрельнула глазами в его сторону, потом осторожно протянула руку к свертку, как бы опасаясь, что вместо подарка ее ждет жестокий розыгрыш. Впрочем, нарочитая галантность Уэста ее немного успокоила, и она даже улыбнулась.

– Разверни, – предложил он снова по-кантонски.

Внутри был шелковый наряд, скроенный по тогдашней китайской моде и состоящий из двух частей: первая – длинное, обтягивающее фигуру платье-ципао красного цвета, с густой черной бахромой по краям и без рукавов; вторая – что-то вроде кафтана или халата, запахивающегося на правую сторону, который надевался поверх ципао и доходил до колен. Этот кафтан был сине-зеленого оттенка и расшит цветами.

Такой наряд пошел бы леди из какого-нибудь благородного семейства. К нему даже прилагался набор шпилек и гребень, чтобы Цзя-ин могла соорудить себе настоящую аристократическую прическу.

Китаянка медленно провела пальцами по ткани, задержавшись на вышитых цветах, ощупывая их, словно желая убедиться, что ей ничего из этого не привиделось.

У нее перехватило горло; она с трудом могла вдохнуть и опустила голову так, чтобы за рассыпавшимися волосами не было видно, как из глаз льются, струясь по щекам, слезы.

Наконец Цзя-ин совладала с собой и поклонилась, беспрестанно кивая и хрипло, едва слышно шепча «Се-се», – «Спасибо, спасибо…»

– Ну что ты, не стоит, – с поразительной теплотой отозвался Уэст. – Для меня лучшая благодарность – увидеть красивую даму в красивом платье. Преступно заставлять столь прелестный бутончик ходить в грязных обносках.

– Мы устроим тебе ванну, – сказал я. – Потом сможешь переодеться в обновку.

И снова у девушки отнялся дар речи. Кому-то наверняка покажется странным, почему ее так проняло от обыкновенного платья, но тогда в Китае царила такая нищета, что в голове не укладывалось.

В эпоху правления императора Дао-Гуана[4] низшим сословиям запрещалось носить дорогие ткани вроде шелка. Цзя-ин наверняка всю жизнь ходила в одежде из поскони или похожей материи. Сейчас же она держала в руках запретную роскошь, которой в детстве могла лишь любоваться издали, зная, что ничего подобного у нее никогда не будет и что ее удел – сидеть в грязи, довольствуясь горсткой риса в деревянной плошке.

Я начал было подозревать, что глубоко в сердце Уэста скрываются проблески чего-то человеческого, однако он разом испортил это впечатление, обратившись ко мне – теперь уже по-английски:

– Я бы мог потереть ей спинку. – Он подмигнул, показывая бурые зубы. – Некоторым мужчинам поднебесные девки претят, а по мне так эта ничего себе.

Джек продолжал смотреть на Цзя-ин: неудивительно, ведь прежде он ни одной китаянки вблизи не видел.

– Мистер Уэст, вы нашли этот наряд на захваченной джонке? – спросил юный гардемарин.

– А где ж еще? Вместе с чертовой горой опиума, который те китайские скоты у нас украли. Не весь груз, конечно, но хотя бы часть – уже что-то, – ответил Уэст. – А где доктор Корбин?

– Инспектирует вентиляцию на нижних палубах, – сказал я.

– Эх, жаль, у меня и для него есть гостинец. Ну, тогда просто оставлю тут.

Он достал длинную трубку обхватом в половину мужской руки, на вид как будто вырезанную из бамбука. С противоположной от мундштука стороны на четверти длины от края в нее была вделана латунная подставка с изящной чашечкой. Конец трубки украшала искусно отлитая драконья голова, тоже из латуни.

– Что это? – спросил Джек.

– Опиумная трубка. Красивая вещица, правда? Китайцы просто обожают опиум, так что и трубки делают под стать – расписные и с узорами. Юной госпожи это, конечно, не касается. Уверен, ей до таких вещей дела нет.

Я взглянул на Цзя-ин, и все сразу встало на свои места. Ну конечно: а я-то недоумевал, отчего с момента, как мы ее выловили из воды, она никак не перестает дрожать, даже здесь, под одеялом и не на ветру. Это же надо, не распознать симптомов, от которых я сам страдал не так давно!

Наша гостья – опиумистка. Вон как она смотрит на трубку, – будто едва сдерживается, чтобы не выхватить ее из рук Уэста. Новенький шелковый наряд позабыт; все мысли только о том, как бы унять сосущую боль внутри.

Девушку трясло, на бледном лбу выступила испарина – так сказывалось расстройство организма, которое возникает, когда бог знает сколько времени изо дня в день куришь опиум, а потом вдруг бросаешь. Томление и мука нескончаемые. Тело ломит, голова раскалывается – как будто похмелье, что никак не проходит. Тяжесть состояния зависит от размера доз, длительности и частоты употребления.

– Многие матросы прихватили себе с джонок такие трофеи, – продолжал Уэст. – А что, хорошие сувениры, особенно если вычурные вроде этой. Как думаешь, Джек?

– То есть опиум курят?

– Ну да. Ложатся на бок и наслаждаются. Ты что же, ни разу не пробовал?

– Ну что вы, мистер Уэст. – Джек неловко рассмеялся. – Конечно нет.

– Не зарекайся, пока не попробуешь! Это мой подход ко всему, даже к поднебесным девкам. Ведь так, доктор, согласны?

– Пойдем, я попрошу сделать тебе ванну, – обратился я к Цзя-ин, демонстративно не отвечая Уэсту. Черта с два я дам этому