Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

Офицерская кают-компания представляла собой нечто вроде коридора с длинным обеденным столом посередине. За него, помимо капитана Андерсона, командора Хьюза и шестерых лейтенантов из командного состава «Чарджера», допускался я, а также лейтенант морских пехотинцев и корабельный баталёр[5].

По рангу Джеку было положено питаться и спать в гардемаринских каютах. Каюты эти, не такие удобные, как у офицеров, располагались в кубрике и утопали в грязи и беспорядке: юные мальчики, предоставленные сами себе, редко заботятся об опрятности. В столовой же повсюду валялась треснутая посуда, битые черепки и застарелая еда, которой ребятня обстреливала друг друга во время обеда.

Поэтому приглашение капитана отужинать в офицерском обществе стало для Джека внезапным и ценным подарком. Это обещало не только более приятную пищу и обстановку, но и возможность побывать в закрытом мужском клубе, что, в свою очередь, говорило и о привилегированном положении юноши по отношению к другим гардемаринам, пускай только временном. Все равно что тебя позвали на прием в королевский дворец.

Кроме того, ужин с офицерами был для меня и Джека желанным отвлечением от инцидента с Боггсом. Чистая скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы – и вино из личных капитанских запасов, которое он по обычаю разделял с другими офицерами. Это было особенное лакомство, поскольку капитан Андерсон отменно разбирался в винах и брал для себя только самое лучшее.

Атмосфера за столом была дружеская и расслабленная, а каждый из собравшихся был джентльменом – за исключением Уэста, которому капитан зачем-то позволил осквернить кают-компанию своим присутствием. Впрочем, даже этот негодяй не мог испортить царившее в помещении праздничное настроение.

Джек сидел рядом со мной, и краем глаза я наблюдал, как он ест. Юноша уже приноровился орудовать неполной кистью: твердо зажимал вилку большим и указательным пальцами, а здоровой рукой в это время разрезал мясо. Он будто бы вовсе не обращал внимания на свое увечье и больше заботился о том, как бы не оконфузиться перед офицерами и не выдать всепоглощающего восторга от того, что сидит с ними за одним столом. От стеснения юноша стал налегать на вино, пока я, подмигнув ему, не помотал головой: не увлекайся, мол.

– Как ваша кисть, мистер Перхем? – осведомился капитан. – Надеюсь, не сильно беспокоит?

– Нет, сэр. Вполне терпимо, сэр.

– Вот и славно. Тогда можете возвращаться на свое место к остальным гардемаринам. А утром зайдете к доктору для осмотра.

– Так точно, сэр.

Во мне поднялось чувство протеста. Я рассчитывал подержать Джека в лазарете еще день-другой, проследить, как заживает рана и не распространится ли в ней инфекция, которая отнимет у юноши остаток кисти.

– Знайте, вы в очень надежных руках, – продолжил капитан Андерсон. – Меня самого серьезно ранили как-то во время войны. Мы тогда были на куттере – вроде того, каким вы командовали накануне. Помните, доктор?

– Словно это произошло вчера, капитан.

– А что случилось, сэр? – спросил Джек.

– Мы патрулировали устье реки, – стал рассказывать капитан Андерсон. – Бросили якорь ровно посередине и следили, чтобы вражеские суда не подходили к нашим. Какие-то канальи на берегу решили погеройствовать и принялись палить по нам из своих любимых древних гингальсов. Мы ответили огнем из мушкетов и быстро отогнали мерзавцев, однако несколько дробин угодили-таки мне в плечо. Вот сюда.

– Гингальсы похожи на охотничьи ружья, – пояснил я. – Их заряжают не одной пулей, а дробью.

– Ранение само по себе не смертельное, – продолжал капитан Андерсон, – но нам предстояло провести на куттере несколько дней, без поддержки, а в таком жарком тропическом климате даже в небольшой ране может завестись инфекция.

– И что произошло? – спросил Джек.

– Повезло, что рядом был доктор. Наложил мне… как бишь его?

– Винный компресс, капитан, – подсказал я. – Бинт, смоченный в вине.

– Переводить превосходное вино на какие-то компрессы! Можете представить себе такое кощунство? – воскликнул капитан Андерсон и подмигнул Джеку. – Однако когда два дня спустя нас подобрали, в моей ране не было и следа заразы. Плечо зажило и с тех пор как новенькое.

Это была не совсем правда. Время от времени плечо все же давало о себе знать, особенно при переменах погоды.

– Придумка не моя: еще римляне писали об обеззараживающих свойствах вина, – сказал я. – Я всего лишь повторил их опыт.

– Скромничает! – произнес капитан Андерсон. – Водится за ним такой грешок.

– И часто у вас простые корабельные врачи ходят на абордаж и в речные патрули? – спросил Уэст.

– О, наш доктор вовсе не прост, – возразил капитан.

– Да уж вижу, – сверкнул зубами в мою сторону Уэст. – Не терпится узнать, какие еще тайны скрывает наш доблестный доктор.

Опять он за свое. Пытается нащупать что-нибудь, что можно обратить против меня, – конечно же, под предлогом вежливой беседы. Выискивая слабые места, Уэст тщательно выверял каждый свой шаг.

Капитан же либо не замечал язвительного тона в его словах, либо не хотел замечать.

– Что-нибудь примечательного случилось после вашего купания с мистером Хиггсом, доктор?

– Разве что незначительная размолвка с мистером Боггсом, сэр, – ответил я.

– С Боггсом? – переспросил он. – Боггс, Боггс… Ах, да. Неприятный малый. И что он?

– Завалился в лазарет с кофель-нагелем. Пьяный.

– Значит, придется наказать. Дюжина ударов напомнит ему о необходимости держать себя в руках.

– Дюжина ударов плетью, капитан? – спросил Джек.

– Считаете, слишком сурово, мистер Перхем? Дисциплина для корабля все равно что корпус: если допустить хоть малейшую трещину, она будет расти и расти, пока все мы не пойдем ко дну.

– Над кораблем постоянно висит угроза бунта, мистер Перхем, – добавил командор Хьюз. – Этим и объясняется внутреннее устройство: офицеры могут напрямую попасть из кают-компании в оружейную, тогда как остальным нужно сначала пройти через запертый ахтерлюк[6].

– И мои морпехи, – вставил лейтенант Тёрнер, – здесь не только для абордажей, но и для того, чтобы поддерживать порядок на борту.

– Черт, да я б своих матросов сек за каждый косой взгляд! – произнес Уэст.

«Нисколько не сомневаюсь», – подумал я и обратился к Джеку:

– Народ на флот приходит самый разный. Кем-то движет чувство долга и чести, кто-то хочет овладеть морским ремеслом и выбиться в люди, а кто-то спасается от тюрьмы.

– Что же двигало вами, доктор? – спросил Уэст.

Снова забрасывает крючок в надежде выудить что-то, чем меня можно поддеть.

– Долг перед королевой и отечеством, – ответил я. – Джентльмену разве нужна другая причина?

– И вы поступили на службу прямо накануне войны? – спросил у меня Джек.

– Да, мы с доктором участвовали в ней с самого начала, – сказал капитан Андерсон. – Помнится, был июнь сорокового.