Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

И, не обращая внимания на боль, я ринулась.

Благословенные клинки пронзили моё тело. Святой огонь рвал мою кожу. Сам рычаг был из чистого серебра — не дураки эти люди, что годами сражались с Мёртвыми. Кровавые слёзы лились из ослеплённых глаз, я ухватилась, крича, пока металл выжигал мои пальцы в угли, и всё же, выбив тяжёлый упор, что держал великий механизм на замке, я потянула.

За моего брата.

За мою подругу.

За то, что осталось от моей проклятой души, я потянула.

Рычаг сдвинулся, встав на место с гулким ЛЯЗГОМ. Пол загромыхал, и цепи запели, каждое звено тяжёлое, как человек, впиваясь в шестерни величиной с телегу. Солдаты обрушились на меня, рубя и кромсая, глаза мои выжжены почти дотла, руки обуглены в прутики, инквизиторы проклинали мою душу в ад, пока Инквизитриса ревела во всю глотку:

— Чудовище, что ты НАТВОРИЛА?

С последним вздохом я рванула рычаг, пока он не сломался, бросилась через комнату и сквозь прутья окна, разлетевшись по швам, пока падала. Куски меня разметало во все стороны, иные в огне, иные в пепле, все в боли. Но довольно осталось, чтобы взглянуть вниз и увидеть ответ на вопрос Майи.

Могучие врата в Рив-Кёр поднимались.

Сердце Августина было распахнуто настежь.

И смерть вливалась внутрь.

XII

БИТВА ЗА АВГУСТИН

АД РАЗВЕРЗСЯ тогда.

Взгляд Габриэля был прикован к химическому шару, голос низок и глубок.

Врата поднимались, прежде запертые солдаты хлынули теперь сквозь них, Хоакин и Диор среди них. Кажется, я слышал, как она проревела моё имя сквозь пушечный огонь и крики. Но я был глух ко всему в тот миг; налитые кровью глаза уплывали от трупа Фебы к чудовищу, что обезглавило её.

Вскинув окровавленную косу, Кестрел улыбнулась.

— Все преклонятся.

Безумие взяло меня в тот миг. Я потерял «Доблесть» в своём недопадении, руки были теперь пусты. Но, потянувшись к поясу, я извлёк свой дважды сломанный клинок из ножен. Молния блеснула на треснувшей звёздной стали, разбитая серебряная песнь Пьющей Пепел заполнила мой ум.

«Жив эш’надай д-дов нем да».

И я бросился на Деву.

Повсюду вокруг нас Мёртвые бились с живыми, люди бежали, спасая жизни, или стояли насмерть, или гадили в штаны и выли по маме. Тысяча историй, тысяча маленьких войн, каждая со своим победителем и побеждённым. Но для Кестрел и меня было лишь двое, столкнувшихся в той буре пушечных залпов и раскалывающегося камня, мраморная плоть против сломанного клинка, железное сердце против сердца, что, быть может, приняло одним ударом больше, чем могло.

«Четыре столовые ло-ло-ложки ма-ма-ма-масла…»

Я не могу припомнить ни прилива, ни отлива, ни пересказать удар за ударом. Она пустила мне кровь дважды, я одарил её тем же, Пьющая Пепел звенела, кусая доспех Кестрел, её клинок трескался дальше с каждым ударом. Под конец Дева достала меня, вонзив свой длинный клинок мне в живот. Но, сорванный с якоря, разрушенный, ради невесты, что я потерял, ради возлюбленной, мёртвой у моих ног, я шагнул вперёд, насаживая себя глубже на её меч и обвив рукой её горло.

— Увидимся в а…

Залп ударил в стену подле нас. Ослепляющий. Оглушающий. Пушкари на укреплениях Рив-Кёр всё ещё палили по собственным войскам, отчаянно сдерживая тот поток. И один из их выстрелов нашёл нас.

Нас разметало, Кестрел и меня; её — обратно в стену привратной башни, а меня — через разбитые перила. Я упал двадцать футов, ударился о каменистый склон северного берега, чувствуя, как что-то ломается внутри. А затем я катился, рушась по укрытым снегом камням вниз, к Бени. Могло быть и хуже, полагаю, — прямое падение на твёрдый лёд с той высоты расплескало бы меня, точно брошенную бутыль. Но всё же я был уже сломанным месивом к тому времени, как замер пятьюдесятью футами ниже.

Пьющая Пепел лежала на льду подле меня, в нескольких футах от моей протянутой руки. Но я мог лишь хватать ртом воздух и смотреть на битву наверху. Несколько тысяч сумели вернуться сквозь врата, Мёртвые сдержаны доблестным арьергардом во главе с маленьким лейтенантом Девро. Но тех защитников захлестнуло теперь, орда порченых лилась через Ластбридж. Кто-то пытался вновь запечатать город, но трупов в проходе застряло столько, что врата не могли опуститься. И сквозь тот пролом шли Мёртвые.

Распластанный на спине, силясь хотя бы дышать, я смотрел в небеса наверху. Я вспомнил слова моей кузины — что длань Всевышнего ощущается на этой земле через труд людей, как я. И я обозвал Бога дураком.

Ибо в конце концов какое добро я сотворил?

Я слышал, как они идут — ещё порченые, скребущиеся по льду ко мне. И там я лежал, слишком сломанный, чтобы двигаться. Я рассудил, что это место не хуже любого другого, чтобы умереть. Где-то в темноте. Где-то в малости. И, глядя в те пустые небеса, я заговорил. К тому отцу, что никогда не любил меня как сына.

— Я не стану молить о Твоём прощении, — прошипел я. — Я не попрошу у Тебя ни единой вещи. Но если я когда-либо был Твоей рукой на этой земле, я требую причитающейся платы.

Мёртвые были достаточно близко, чтобы чувствовать хлад их кожи. Чуять кровь на их зубах. Разевающихся при виде меня, распростёртого, сломанного и беспомощного на льду.

— Убереги их. Или я выползу из ада, чтобы задушить Тебя с-сам.

Первый ударил — маленький мальчик с заплесневелой кожей и в рваной одежде, прыгнул мне на грудь и вонзил липкие зубы мне в горло. Я пытался драться, но другой навалился тогда, ещё один, свора голодных псов, рвущая павшего льва.

Тьма сомкнулась. Снег падал из пустоты наверху. Я увидел её тогда. Нетронутую руками судьбы и зубами времени. Длинные чёрные волосы, и глубокие чёрные глаза, и тень, что весила тонну. Астрид потянулась ко мне, через стену смерти. Её рука коснулась моей щеки. Её шёпот разбил мне сердце.

Ещё нет.

Выстрел прозвенел в ночи, серебряный и шипящий. Мёртвый мальчик на мне поднял голову, остальные шипели ненависть. Ещё выстрелы прозвенели тогда, пять всего, бум, бум, бум. И, пока порченые отваливались прочь, за пушечным огнём и криками я услышал знакомую песнь.

Шуф-шуф-шуф!

Рога пронзили бурю, механические луки загудели, порченые вокруг меня