Страшные сказки о нечистой силе - Автор Неизвестен -- Народные сказки

разыскивают, два – пропала баба, и на третьи сутки пропащей нет. На четвертые сутки идет полесовщик[68], лес обозревает, нет ли где порубки, и увидел у старого пня женщину. Подошел. Лежит исхудалая, глаза большие, кузовок подле опрокинут.

– Что ты тут лежишь? – спрашивает.

– Ой, родименький, – простонала, – леший меня изурочил.

Полесовщик узнал молодицу.

– Подымайся, – говорит, – до деревни только две версты, дойдешь.

– Нету силушки, четвертые сутки не пила, не ела.

Полесовщик дал знать по деревне. Привезли женщину. Хошь не скоро, но поправилась и поведала, что с ней приключилось.

– Как это я поогляделась, расположилась в кустике, а «он» из леса-то большого и лезет. Ростом с высокую сосну, собой весь черный, одни глаза, словно угли, светятся. Я испугалась, молитву зачала про себя читать. Пропал, а на место его человек появился. Подошел, заговорил со мной, сказал, что он тоже заблудился; сам назвался, из какой деревни. Я ему про свое горе обсказываю, а он соспокаивает:

– Пойдем вместе, дорогу мы найдем.

Пошли. И завел он меня в какую-то глушь, чащеру, а в лес-то не ведет.

– До утра не выбраться, – сказал, – придется здесь переночевать.

Боязно мне чужого человека, а делать нечего, свернулась под кустик и легла. Только он и начал приставать, на любовь меня с собой уговаривать. Я бежать в большой лес, он за мной. Споткнулась я, упала. Погляжу – он вровень с лесом. Стоит надо мной и полами шубы меня окутывает. Чудится, где-то будто аукаются, и голоса ваши признаю, а сама кричу, а он тулупом-то меня плотнее обыгает, чтобы голоса-то моего не чутко было. Творю молитву, лежу не мертва. Всю ночь, окаянный, промаял, глаз мне не дал сомкнуть. Рассвело, поднялась, стала выбираться. Целый день путалась, блудила – не могу выбраться. Ночью он опять. Да так все трое суток сподряд промаял. Первый-то день малинкой питалась, кузовок-то весь съела, а остальные-то дни никакого уж пропитания не имела. Ежели бы не полесный, так вам бы, родимые, меня по веки и не видывать, замучил бы, в доведи бы довел, леший-то.

Недолго, однако, пожила молодица после лешего, начала прихварывать, кашлять и года через три скончалась.

Без названия

Не лучше проделывает леший и с детьми, которых родители проклинают или которым в сердцах скажут: «Ах, чтобы тебя леший взял». Таких детей непременно лешие уведут.

В Шанго-Городищенской волости в деревне Носихе рассказывали про такой случай похищения. Крестьянка Федосья Васильевна, убравши вечером скотину, накрыла на стол ужинать и выбежала скликать своих ребятишек. Девочка и младшенький сынишка тотчас подъявились, а старшенький, десятилетний Гришутка, позамешкался, с товарищами заигрался – не торопится.

– Гришка, да иди же ужинать, – кричит мать.

– Сейчас, матушка.

Мать ушла, а Гришка и позабыл. Федосья из окошка уж кличет:

– Да что ты, неслух, нейдешь? Варево уж на столе.

– Иду, матушка, только вот доиграю, – и сам ударился за товарищем, с которым в лошадки бегал.

Мать не вытерпела, выбежала на улицу с прутом.

– Ты что же это, постреленок, матери перестал слушаться? – кричит и подступает к сыну. – Мать-то день-деньской вздышки себе не знает, работает, из последних сил выбивается, а ты, полуночник, и знать про это забыл, – говорит так и сама приступает с прутом на мальченышка, поучить, значит, сынка расположенье имела.

А Гришутка крутнул головой, словно жеребеночек-сосунок, взглянул и был таков.

– Ах ты, супостат, – и прут выронила мать, – чтоб тебя леший унес.

Сказала и домой, за варево принялась. Гришутка не идет. Отужинали, а его нет. Отец пошел. Ребятишки с улицы разбежались по домам, ни одного нигде не знать. Подумал: не зашел ли к кому из товарищей? Спросил у одной избы, у другой – нету Гришутки.

– Он ужинать побег, – отвечают товарищи.

Вернулся: не приходил мальчик. «Ну, верно, куда со страху в сено забился, – догадалась мать. – Захочет утром есть, так небось прибежит». Легли спать. Наутро Гришутка не показывался. Встревожились родители. Обошли всю деревню, оглядели сараи, слазали на повети, в бани заглянули – и духом не слыхать. Тут мать и вспомнила, что она сынку-то накануне посулила. Принялись молебны служить. Шесть недель молебствовали. Мальчик пропал около Петрова дня, и до второго Спаса хоть бы какая весточка об нем пала, – пропал и пропал. Уж и вопила же Федосья, убивалась о сынке, не приведи господи, как горько. В самый день второго Спаса, на зорьке, Федосья услышала, будто кто на сарае плачет. Мужу сказала. Пошли заглядывать. Весь сарай обыскали – ни души нет, и плачет, жалостно таково плачет. Отец-то и спроси:

– Да будто на крыше кто маленький плачет?

А сверху голосок:

– Я, батюшка, снимите меня.

Узнали, кинулись вон, приподняли головы, а Гришутка на самом коне сидит. Сняли, в избу внесли, дали есть. Народу в избу ввалило, что стоять негде, услыхали, что пропащий явился. Гришутка тут и рассказал.

Отыгрался он и побежал домой. Навстречу ему старичок.

– Не ходи, дитятко, – говорит, – мамка тебя прибьет. На вот тебе колобок да пойдем ко мне. Ночуешь, а завтра домой.

«Пошли. В лесу ночевали, в землянке – травы, цветы разные у дедушки в землянке, – то и дух от них хороший идет, – рассказывал Гриша. – И ничего-то мне не страшно с дедушкой, такой добрый, ласковый. Утречком огонек разложил, картошки испекли и поели досыта. Повел гулять. Ягоды собирает и мне отдает; деревья показывает, говорит, как они называются, цветок попадается или травка, он и цветок, и травку назовет, скажет, от чего они пользительны. Весело мне, я и про дом забыл. – „Хочешь, Гриша, разные города и людей посмотреть?“ – спросил. „Хочу, деда“. Собрались, пошли. Прошли тридесятный волок, через болота дале путь. Вышли на шестидесятный волок[69]. Раза два избенышки попадались, дедушка станциями их называл. Нас везде кормили. Реку Уижу на плоту переезжали, опять лесом пошли, в деревнях где приставали, отдыхали. „Это Кострома, – сказал дед. – Вот собор златоглавый. А вон это, гляди хорошенько, – на коленах-то что стоит, мужичок Иван Сусанин, а вверху над ним царь Михаил Феодорович, за которого мужичок Иван Сусанин кровь свою пролил и царя от смерти врагов освободил“. Вскоре мы пришли в другой город, Ярославлем называется. Тоже хороший город. Погодя к Троице-Сергию попали, везде там исходили, молились, к Сергию прикладывались. Тут дня через два в Москву прибыли. Вот город-то, конца краю не видно, и все-то церкви, церкви с высокими колокольнями, а маковки-то на них все золотые, так на солнышке и горят, светятся. Дома каменные, один дом в целую нашу деревню, и народ там – одни господа, генералы, барыни в шляпах под зонтиками, детки все нарядные, хорошенькие. И простой народ попадается,