Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

тот благословенный пар катился теперь по тем улицам столь густо, что я не видел и на два фута пред своим лицом. Санктус у меня весь вышел, я был ещё слишком изранен, чтобы двигаться быстро или ладно, и было почти за полдень, когда Хоакин с товарищами нашли меня, плутавшего среди бойни в благородном квартале.

— Шевалье, слава Богу, — выдохнул парень, согнувшись пополам. — Я искал…

— Где Диор?

— В литейне желез…

— Да неужели, свиномордый, где они, к чёрту? Я ни хрена не вижу в этом супе!

— За мной.

И так я и сделал, спотыкаясь ещё час за псарём, пока не был почти готов его удавить. Но наконец мы вывалились в Квартал Гильдий, а оттуда, даже слепой, я в общем знал путь. Ветер всё ещё дул, мертвенно студёный, и туман над Августином начинал подниматься, когда мы наконец её разглядели, высящуюся над теми окровавленными улицами, точно безмолвное надгробие, — то чудо, что звалось La Rivière de Fer.

Здание было окружено шевалье короны и людьми в золотых налатниках, великой ватагой простолюдинов и гильдейцев. Протолкавшись сквозь давку, я увидел знакомую фигуру, облачённую в изодранную кольчугу и налатник кровавой сини.

— Выжил, Фонтен? Везёт же нам.

Лицо герцога Маартена помрачнело при виде меня, губы, что я ему рассёк, разошлись в рыке.

— Мне бы вздёрнуть тебя за неподчинение, ублюдок.

— Солдаты, что я спас у Ластбриджа, могут спеть иначе. А принцесса, что спасла нас всех, — точно споёт.

Лицо Маартена опало при этом, глаза опустились. Я огляделся и увидел мрачные выражения среди солдат, плачущих простолюдинов, и нутро мне обдало холодом.

— Что случилось? — прошептал я.

И Маартен мне рассказал.

Изабелла была в тронном зале, когда я нашёл её. Она отослала всех, кроме своих личных стражей, но у тех хватило мудрости пропустить меня, едва они увидели выражение на моём лице. Императрица стояла ко мне спиной, глядя из высокого окна на разбитый город, которым всё ещё правила, — портрет в раме тусклого, закопчённого света.

Она даже не обернулась, когда я вошёл.

Изабелла де Августин имела обличье богини, когда я впервые её встретил. Шестнадцатилетним детёнышем я был. Она прибыла в Сан-Мишон во главе своей армии, облачённая в золотое платье и серебряный нагрудник, — мать империи, наряжённая для войны. Я всё ещё мог чувствовать, как её клинок целует мои плечи, когда она провозгласила меня Мечом Державы пред всеми моими братьями. То и поныне одно из самых гордых мгновений моей жизни. Я служил ей верно пять лет после, меч, что она мне даровала, пел в моей руке.

Лев Изабеллы.

Я хорошо узнал свою Императрицу за время службы. И после слишком многих вин и слишком многих победных пиров я мельком увидел женщину за царственной маской. Несмотря на то что за изгнанием Астрид от двора стояла она, я даже пришёл к тому, чтобы думать о ней как о своего рода друге. Изабелла любила свой народ. Своего мужа, на свой лад. Более всего она любила своих детей. Но она была горда, друг мой. Тщеславна. Она нянчила обиды, точно нищий своё пиво, и, стоя теперь пред ней, я знал, что она всё ещё на меня зла.

Мы ни разу не говорили после моего отлучения.

После того, как я променял верность на любовь.

— Императрица.

Изабелла обернулась, когда я заговорил, и я увидел, что она плачет. Я никогда не видел, чтобы она это делала, ни разу за всё моё время её мечом. И, когда она метнулась ко мне, обвив дрожащими руками, она рухнула в судорожных рыданиях, силясь хотя бы дышать.

— Г-Габриэль…

— Мне жаль, Белла.

— Габриэль, он… о, мой б-бедный Филипп…

— Знаю, — прошептал я, держа её крепко. — Знаю, Белла. Мне так жаль.

Последний угодник-среброносец понурил голову.

Какая трата дыхания. Сколь слабо и ничтожно слово «жаль» в такой миг. «Жаль» не возвращает твоих детей, летописец. «Жаль» — это то, что мы говорим, когда сказать нечего, но молчание ощущается грехом. Мы говорим «жаль», чтобы утешить себя, а не тех, кому говорим. И я это знал тоже. И потому я захлопнул свой грёбаный рот, и стоял со старой подругой в объятиях, и дал ей оплакать убитого сына.

Но в конце концов…

— Белла, мне нужны кони. Припасы.

Старая подруга подняла взгляд при этом, слёзы катились по её щекам.

— …З-зачем?

— Он забрал её. Восс. Он забрал Диор, Белла. Мне нужно настичь его, прежде чем…

— Ты…

Руки, что она обвила вокруг меня, опали, и она попятилась, шепча:

— Ты… смеешь говорить мне о Диор Лашанс?

Изабелла оскалила зубы, налитый кровью сапфир её глаз пылал.

— Эта змея? Эта вероломная, ядовитая, спесивая мелкая сука? Та, что лгала каждым вздохом, какой могла наскрести, чтобы вползти в объятия моего сына? Филипп умер, защищая её, Габриэль! Зарезанный, точно боров на крюке! Ты понимаешь, что это значит? Род Максимилля Завоевателя оборвался из-за НЕЁ!

— И я иду покончить с тем, кто его оборвал!

Я потянулся к её рукам, но она выдернула их прочь.

— Восс слаб, Белла! Легион его сгинул, дети перебиты! Если когда у нас и был шанс покончить с ним, так это сейчас! У меня уже есть люди! Тысячи солдат в цветах де Леон, которым есть чертовски за что поквитаться. Дай нам коней, чтобы настичь его, и я клянусь…

— Ты клянёшься?

Горький смех обратился в рык.

— Ты КЛЯНЁШЬСЯ? Ты, кто клялся любить Бога и никого иного? Служить державе прежде себя? Чего же стоит обет лжеца? Предателя? Блудодея?

— Моя жена не была…

— Астрид Реннье была гадюкой, пока жила здесь при дворе, и гадюкой, когда её с потаскухой-матерью изгнали после! То, что ты был настолько глуп, чтобы возлечь с ублюдком моего мужа, говорит лишь о сладости её яда, а то, что она запятнала моего Меча в своей щели, свидетельствует о вероломстве в её сердце!

Я стиснул челюсть, удержав отповедь за зубами.

— Мне нужны кони, Белла.

— А мне нужен был Меч, что мог бы удержать свой дурацкий член в штанах! Мне нужен был человек, что служил бы короне прежде себя!

Она покачала головой, губа скривилась.

— Похоже, даже императрицы не всегда получают то, что им нужно. А вот мужчины — вечно получают.

— После всех этих лет… —