Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

И тогда последние нити его самоконтроля лопнули. Но на этот раз ярость приняла другую форму. Не разрушительную. А приятгательную. Жгучую. Немыслимую.

С рычанием, в котором было больше отчаяния, чем гнева, он набросился на неё. Но не чтобы ударить. Он схватил её за лицо, его пальцы впились в её щёки, и его губы грубо, жадно прижались к её губам. Это был не поцелуй, а наказание. Заявление прав. Попытка заткнуть ей рот, стереть эти ужасные, правдивые слова самым примитивным из возможных способов.

Вайолет на мгновение застыла, а затем ответила ему с той же яростью. Её руки вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая, её ногти впились в его кожу. Это была битва, где уступка была формой нападения. Она кусала его губы до крови, и металлический привкус смешивался с её собственным вкусом.

Он сорвал с неё платье, и шёлк с треском разошёлся по швам. Его руки, грубые и требовательные, исследовали её тело, оставляя на коже новые marks, поверх старых синяков. И она отвечала ему тем же, срывая с него камзол, её прикосновения были не лаской, а вызовом.

Они рухнули на кровать, и пружины жалобно заскрипели под их весом. Не было нежности, не было ласк. Было только яростное, отчаянное соединение, в котором они выплёскивали всю свою злость, разрушение, непонимание и ту странную, необъяснимую связь, что сковывала их.

Он вошёл в неё резко, и она вскрикнула — не от боли, а от этого внезапного, подавляющего чувства заполненности, от этого грубого стирания границ между ними. Она обвила его ногами, притягивая его глубже, встречая каждый его яростный толчок ответным движением бёдер. Они дышали в унисон, их тела были покрыты потом, их кожа горела.

Он рычал её имя, а она в ответ кусала его плечо, заглушая собственные стоны. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было единственное, что они могли сделать — выразить всё, что не могли сказать, на языке плоти.

Когда волна накрыла их, это было не избавление, а капитуляция. Одновременная, молчаливая. Он рухнул на неё, уткнув свое лицо в её шее, его дыхание было горячим и прерывистым. Она лежала под ним, не в силах пошевелиться, слушая бешеный стук его сердца.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он первым нарушил её, его голос прозвучал приглушённо, уставши:

— Вот чёрт…

Он откатился от неё, сев на край кровати спиной к ней. Он провёл рукой по лицу.

— Я ненавижу это, — прошептал он, и в его голосе не было злости. Была лишь горькая, окончательная усталость. — Я ненавижу то, что ты со мной делаешь.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Она смотрела на его спину, на напряжённые мышцы, и не находила слов.

Они ненавидели друг друга. Они не могли друг без друга. И эта первая трещина в их взаимной неприязни была страшнее любой открытой вражды. Потому что за ней открывалась пугающая, неизбежная правда — им предстояло научиться жить с этим. С этой яростью. С этой страстью. Друг с другом.

Лео сидел на краю кровати, его спина — напряженная, почти одеревеневшая дуга — была обращена к ней. Тишина в комнате была густой, насыщенной, наполненной трепетом после бури. Воздух тяжело пахнет хризантемами, дымом его неукрощенной ярости и резким, животным запахом секса.

Вайолет лежала, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, глядя на линию его плеч, на которую легли отсветы заката, пробивающиеся сквозь щели ставней. В её теле не было ни дюйма, который не нырял бы или не горел, но странное, пронзительное спокойствие начало пробиваться сквозь усталость и смятение.

Она медленно приподнялась. Шёлк разорванного платья шелестел, спадая с её плеча. Она не думала, не анализировала. Рука сама потянулась вперед, и прежде чем она осознала это, её ладонь, прохладная и дрожащая, легла между его лопатками на горячую, влажную кожу.

Лео вздрогнул, как от удара током. Всё его тело напряглось до предела, готовое отпрянуть, отбросить это прикосновение. Он замер, затаив дыхание, ожидая… чего? Жалости? Упрека? Но в прикосновении не было ни того, ни другого. Была лишь тихая, необъяснимая солидарность. Тяжесть. Признание.

Её пальцы слегка сжались, ощущая под собой напряжение каждой мышцы, каждую бившуюся в жилах волну неукрощенной силы. Она чувствовала, как под её ладонью его сердце колотится с бешеной, неистовой частотой, постепенно замедляясь, подстраиваясь под ритм её собственного.

Он не оттолкнул её.

Он выдохнул. Длинно, с глухим, сдавленным стоном, и всё его тело под её рукой дрогнуло и… обвисло. Напряжение, сковывавшее его, будто лопнуло, уступив место истощающей, всепоглощающей усталости. Его плечи опустились, спина сгорбилась. Он позволил её ладони остаться там, на своей спине, как якорю, удерживающему его в этом новом, странном спокойствии.

Они не говорили ни слова. Слова были бы ложью. Они были бы слишком грубы, слишком примитивны для того, что происходило между ними в этой тишине.

Это не было примирением. Не было прощением. Это было нечто большее и куда более страшное.

Это было признание.

Признание того, что эта связь — ядовитая, болезненная, невыносимая — была сильнее их. Сильнее его ярости. Сильнее её страха. Сильнее их ненависти и презрения.

Они не могли бороться с этим. Не могли отрицать это. Они могли только существовать в этом, как в новой, неумолимой реальности.

Запах хризантем, смешанный с дымом и их телами, висел в воздухе, как дурманящее заклинание, связывающее их вместе. Он вдыхал его, и его легкие, привыкшие к горечи и металлу, наполнялись ею, её сутью. Она чувствовала его тепло под своей ладонью, его жизнь, бьющуюся в такт её собственной, и понимала, что отныне они будут дышать в унисон, даже ненавидя друг друга.

Это не было концом. Это было только началом. Началом долгой, мучительной войны и ещё более мучительного перемирия между двумя людьми, которые были созданы друг для друга самой природой их проклятий и дарований. И оба знали это. Без слов. В молчании, нарушаемом лишь их дыханием и хрустом осколков под ногами, лежала эта пугающая, неизбежная истина.

Их тянет друг к другу. И они оба, наконец, перестали этому сопротивляться.

Глава 11: Библиотечные тайны

Дни, последовавшие за взрывным примирением в её комнате, текли странным, непривычным руслом. Между Вайолет и Лео установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Оно не было дружбой или нежностью. Это было