Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

И был страх. Лео Грифон не боялся ничего. Ни боли, ни битвы, ни смерти. Но он до ужаса боялся этой зависимости. Боялся, что с каждым разом ему будет всё труднее обходиться без её прикосновения, без этого запаха. Боялся, что его сила, его ярость — всё, что делало его им, — будут усмирены и приручены. «Она делает меня уязвимым. Она — моя ахиллесова пята, выставленная напоказ».

Его взгляд упал на синяки на её запястьях, и к горлу подкатила волна горького, едкого стыда. Он помнил, как впивался в неё пальцами. Помнил её хрупкость под своей грубой силой. И этот стыд смешивался с чем-то тёмным и притягательным — с осознанием, что это её кожа, её боль, и что он их причинил. «Она моя. Чтобы ни происходило, как бы я ни ненавидел это… она моя. И никто не смеет трогать то, что принадлежит мне».

И поверх всего этого — сбивающее с толку, яростное недоумение. Он смотрел на неё, на её прямую спину, на её спокойные глаза, и не понимал. Не понимал, откуда в этой забитой, испуганной мышке взялась такая стальная воля. Она только что парировала выпад Офелии, одной из самых ядовитых языков Академии. Она стояла перед ним сейчас, не оправдываясь и не умоляя. «Кто ты? Та, кем притворялась всё это время? Или то, во что я тебя превратил?»

Он хотел трясти её, кричать на неё, заставить её снова бояться его, вернуть всё на круги своя — где он сильный, а она слабая. Но он также хотел притянуть её к себе, вдохнуть её запах глубже, заставить его вытеснить адский гул в его крови, забыться в той странной, яростной близости, что была между ними прошлой ночью.

Этот внутренний разлад сводил его с ума. Он был наследником дома Грифонов, идеальным оружием, и он не должен был чувствовать ничего, кроме целеустремлённой ярости. А вместо этого он стоял здесь, раздираемый на части девчонкой, от которой, казалось, пахло тишиной и… спасением. И это бесило его больше всего на свете.

Поэтому его голос, когда он заговорил, прозвучал как скрежет стали — не от злости, а от колоссального усилия сохранить контроль над этой бурей внутри.

— Зачем ты это сделала? — выдохнул он, и в этих словах была вся его ярость, весь его страх, всё его недоумение. — Зачем полезла вчера в зал? Зачем сейчас спорила с ней? Ты ищешь смерти?

Он ждал ответа, сам не зная, что хочет услышать — оправдание, вызов или молчание. Но что бы она ни сказала, это не изменило бы главного: он был в ловушке. В ловушке её тишины. И он абсолютно не знал, что с этим делать.

Глава 10: Разбитая ваза

Воздух в комнате Вайолет сгустился, наполнившись непроизнесенными словами и электрическим напряжением, исходящим от Лео. Его вопрос — «Ты ищешь смерти?» — висел между ними, острый и обжигающий.

Вайолет не ответила сразу. Она смотрела на него, на его сведенные скулы, на мышцы, игравшие на его челюсти, на золотистые глаза, в которых бушевала знакомая буря. Но теперь она видела за ней не только ярость. Она видела муку.

— Нет, — наконец сказала она, и её голос был тихим, но чётким. — Я ищу понимания. Ты сказал мне уйти. После всего, что было. Почему?

Его лицо исказилось от ярости, будто сам вопрос был оскорблением.

— Потому что я так сказал! Потому что я не должен был… — он резко оборвал себя, с силой проведя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя воспоминания. — Чёрт! Ты не понимаешь? Я мог убить тебя вчера! Я не контролировал себя! Я и сейчас не контролирую!

Он сделал резкий шаг по комнате, его движение было порывистым, неуклюжим. Его взгляд упал на небольшой столик у кровати, где стояла старая, изысканная фарфоровая ваза с причудливой синей росписью — одна из немногих вещей, оставшихся ей от матери.

— Я вижу эти синяки! — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и ненависти к самому себе. Он схватил вазу. — Я помню, как впивался в тебя! Это был твой первый раз, а я… я обращался с тобой как с…

Он не договорил. С рыком, в котором смешались ярость, стыд и беспомощность, он с силой швырнул вазу в стену.

Хрупкий фарфор разбился с оглушительным, хрустальным треском, разлетевшись на тысячу осколков, которые, сверкая, рассыпались по полу. На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием.

Лео стоял, сжав кулаки, грудь вздымалась, ожидая её реакции — испуга, слёз, упрёков.

Но Вайолет не закричала. Не заплакала. Она медленно перевела взгляд с осколков на него. И в её глазах не было страха. Была холодная, абсолютная ярость, более страшная, чем его собственная, потому что тихая и обдуманная.

— Это была ваза эпохи Расцвета Ксиань, — произнесла она ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — Ей было триста лет. Её вывезла из похода моя прапрабабка, рискуя жизнью, чтобы спасти от мародёров. Она пережила войны, падение и возвышение домов. И ты её разбил. В припадке ребяческого гнева. Потому что не можешь справиться с собственными чувствами.

Она сделала шаг к нему, наступая на осколки. Они хрустели под её тонкой подошвой, как кости.

—Ты, только что уничтожил кусок живой истории, который был бесценен. Ты тот, кто тратит все свои силы на то, чтобы бежать от себя, вместо того чтобы хотя бы попытаться разобраться.

Её слова резали больнее любого лезвия. Они били точно в цель, обнажая всю глубину его эгоизма и неконтролируемой разрушительности. Он смотрел на неё, и ярость в нём начала сменяться шоком, затем изумлением. Он ожидал всего чего угодно, но не этой тихой, испепеляющей презрительности. Не этой силы.

— Молчи, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней мощи. Была растерянность.

— Нет, — она остановилась прямо перед ним, не отводя взгляда. — Я не буду молчать. Ты хочешь, чтобы я боялась тебя? Боялась твоей ярости? Я её не боюсь. Я вижу, что за ней. Я вижу боль. И вижу, как ты её лелеешь, как последнюю ценность, потому что не знаешь, кто ты без неё.

Он замер, парализованный её словами, её прямотой, её бесстрашием. Этот взгляд, эта тихая твердость сводили