Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

На практикуме по гематургии её «соседи» по лабораторному столу — двое студентов из дома Ворона — демонстративно отодвинули свои приборы, стараясь не коснуться её рукава. Она делала вид, что не замечает, сосредоточившись на том, чтобы заставить свою каплю крови хоть немного сдвинуться с места под взглядом строгого магистра. Сегодня это удалось чуть лучше — розоватый свет был чуть ярче, а дрожащее движение — чуть увереннее.

Обед в столовой проходил в напряженной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и приглушенными перешептываниями, которые затихали, когда она проходила мимо. Вайолет ела, не поднимая глаз, стараясь дышать ровно, как учила мадам Изольда. Вы — знамя. Ваша внешность — это инструмент.

После занятий, когда она направлялась в библиотеку, её путь преградили. Не случайная толпа. Целенаправленно, изящно и смертельно опасно.

Офелия из дома Ястреба стояла в центре галереи, окруженная своей свитой. Она была воплощением холодной, отточенной красоты, которую не могла затмить даже алая роза в её руке. Её платье — сложное произведение искусства из серебристо-серого шелка с вышитыми ястребами — было немым вызовом, демонстрацией того, каковой должна быть невеста наследника.

— Ах, если это не наша восходящая звезда, — голос Офелии был сладок, как испорченный мёд. Она сделала шаг навстречу, заставляя Вайолет остановиться. — Леди Вайолет. Новый наряд? Мило. Прямо как у вороны. Или это траур по твоей былой репутации? — Она притворно наклонила голову, и её свита сдержанно захихикала.

Вайолет чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она вспомнила его слова: «Ты ведёшь себя как дура! Ты могла пострадать!» Он не придет. Он не защитит её. Здесь и сейчас она была одна.

— Леди Офелия, — её собственный голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но достаточно твёрдо. — Благодарю за внимание к моему гардеробу. Я учту ваше мнение, когда буду выбирать одежду для официальных приёмов дома Грифонов. Ваш вкус, несомненно,… интересен.

Офелию на мгновение сбило с толку это спокойствие. Её глаза сузились.

— О, не стоит благодарности. Просто… жаль смотреть, как древний род снижает свои стандарты. Вы ведь понимаете, что это всего лишь сделка? Милость, оказанная из жалости твоему угасшему дому? Не стоит обольщаться и думать, что ты стала своей.

— Вы правы, — согласилась Вайолет, и это снова удивило её обидчицу. — Это сделка. Как и многие в наших кругах. Но именно я — та, с кем её заключили. И именно мне теперь оказывают… милость. — Она сделала едва заметный акцент на последнем слове, давая понять, что понимает истинную цену этой «милости».

По залу прошел возмущенный шепот. Офелия покраснела, её идеальная маска дала трещину.

— Ты наглая выскочка! — её голос потерял сладость, в нём зазвенели стальные нотки. — Ты думаешь, его мимолётная блажь даёт тебе право так со мной разговаривать? Ты — вещь, которую используют и выбрасывают! И мы все это знаем!

Слова ударили больнее любого физического воздействия. Вайолет почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она увидела себя их глазами — жалкой, использованной вещью. Её уверенность начала трещать. Она была готова отступить, бежать.

Но именно в этот момент из-за спины у Офелии раздался голос. Низкий, тихий, и от этого в сто раз более опасный.

— Повтори, что ты только что сказала о моей невесте.

Толпа расступилась, как по мановению волшебной палочки. Лео стоял в нескольких шагах. Он был бледен, под глазами лежали тёмные тени, но его поза была прямой, а золотистые глаза горели холодным, абсолютным огнём. Он не смотрел на Вайолет. Его взгляд был прикован к Офелии.

Офелия побледнела, её уверенность испарилась.

— Лео! Я… мы просто…

— Я сказал: повтори, — он не повысил голос, но каждое слово падало, как камень. — Что ты сказала о леди Вайолет?

— Я просто… выражала беспокойство о репутации твоего дома… — залепетала Офелия.

— Репутацию моего дома я обеспечу сам, — перебил он её. — А твоё «беспокойство» звучало как оскорбление женщины, носящей моё имя. Извинись. Перед ней. Сейчас.

В галерее повисла гробовая тишина. Офелия, пунцовая от унижения, сжала губы. Скрепив сердце, она повернулась к Вайолет.

— Прошу прощения, леди Вайолет, — выдохнула она, слова обжигали её губы. — Я позволила себе лишнее.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и удалилась, расталкивая свою свиту.

Лео медленно перевел взгляд на Вайолет. В его глазах не было ни нежности, ни одобрения. Была все та же ярость, но теперь направленная на защиту её — как своей собственности.

— Пойдем со мной, — бросил он коротко и, развернувшись, пошёл прочь, не удостоверившись, следует ли она.

Он повёл её не в свою резиденцию, а в её покои. Толкнул дверь, впустил её внутрь и закрыл её за собой, оставшись с ней наедине в её же комнате. Он обернулся, его взгляд скользнул по её строгому черному платью, и его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее гримасу.

— Наконец-то одеваешься как положено, — прошипел он, но в его тоне не было одобрения, лишь раздражение. — Хотя это не спасёт тебя от них. Или от меня.

Лео стоял посреди её комнаты, и воздух, казалось, вибрировал от напряжения, исходящего от него. Его взгляд, тяжёлый и раскалённый, скользил по ней, по этому чёрному шелку, который так чужеродно смотрелся на её хрупкой фигуре. И внутри него бушевала своя собственная буря, куда более страшная, чем та, что он выплеснул в тренировочном зале.

Ярость была первой. Глубокая, всепоглощающая ярость на неё. За то, что она видела его слабым. За то, что эти синяки на её коже были немым укором его потере контроля. За то, что она, эта бледная, никчемная девчонка, оказалась тем якорем, который удержал его от падения в бездну. Он ненавидел её за эту власть над ним, за этот дар, который он не мог ни объяснить, ни контролировать. «Как она смеет? Как смеет быть этим… успокоением?»

Но под яростью клокотало другое, куда более опасное чувство — животное, неистовое влечение. Тот самый запах хризантем, что сводил его с ума, теперь пропитывал её комнату, смешиваясь с её собственным ароматом. Он вдыхал его, и каждый раз его грудь сжималась от странной спазмы. Его зверь, тот самый, что рвался на свободу, теперь не рычал, а мурлыкал, требуя приблизиться к источнику этого покоя. Он ненавидел это влечение ещё сильнее, чем саму ярость, потому что оно было неподконтрольно. Оно было слабостью. «Она