Се7мь больных грехов: полные злодеяния - Кевин Суини

всех, рассуждая о том, кто из мексикашек, чурок или негрил проявил максимум таланта, и присуждая дополнительные баллы за творческое посмертное использование голов в качестве пепельниц, футбольных мячей или даже секс-игрушек.

Танг стал популярным мгновенно.

Даже грешники любили посмеяться.

Да, идея с комментариями несчастных смертей людей в развивающихся странах, работающих без строгих законов о технике безопасности, была хороша – она была очень острой. И он как раз массировал свой вялый член, когда в его дом ворвались маньяки в масках, и начался кошмар.

* * *

- Лежать!

Танг хотел сказать, чтобы он отвалил, но не осмелился. Он просто уставился на лежак, задрожав и обхватив свои обнаженные гениталии.

Эта комната была похожа на все другие комнаты, в которых они побывали. Голые стены из шлакоблока, окно под самым потолком, бетонный пол, испещренный трещинами, который леденил подошвы его босых ног.

Единственным предметом мебели в комнате был лежак из дешевого белого пластика, неуместный посреди помещения размером с гараж.

- Лежать!

Приказ был произнесен серьезным, безжалостным тоном.

Его мама продолжала рыдать. Отец просто смотрел прямо перед собой, сжав губы в тонкую линию. Каждого из его родителей держал за руку Ученик, хотя они уже давно перестали бороться и теперь стояли такими же обнаженными, как и их единственный сын.

- Лежать!

Когда ему сказали в третий раз, Танг посмотрел на Ученика Искариота.

Мужчина и Четыре Ученика, его последователи, были одеты одинаково. Их тела были скрыты под тяжелыми черными рясами, а их простые маски были безликими, как лица манекенов. Единственным реальным различием между ними было то, как были украшены их маски. На белом лице каждого из Четырех Учеников было начертано витиеватым почерком одно слово: Ад, Слава, Суд и Смерть. На маске Ученика Искариота красовалась огромная пара красных губ, нарисованная на маске в том месте, где должен был быть рот.

Ад и Слава держали рыдающую маму Танга, а Суд и Смерть держали его отца.

Танг снова отвернулся. Видеть обнаженные, обвисшие тела своих родителей было слишком неприятно.

- Лежать!

На этот раз, голос доносился отовсюду, со всех сторон, и Танг закричал.

На стенах, под камерами, приятель, видишь?

В каждом углу висела маленькая черная камера, записывающая происходящее, а под ними находились небольшие динамики. Именно оттуда и доносился внезапный рокочущий голос.

У него под маской спрятан беспроводной микрофон, и он может переключать каналы: общий – для динамиков, частный – для устройства в твоем ухе. Наш друг не хочет, чтобы то, что он тебе говорит, попало на камеру.

И пока в его голове проносились эти слова, Танг обнаружил, что спешит к шезлонгу, садится на него, а затем откидывается назад.

Холодный пластик прилип к его обнаженной коже, к задней части бедер и икр, к перекормленной заднице и дряблой спине. Он снова задрожал.

Он откинулся достаточно, чтобы лечь, но при этом изголовье было поднято. Так, если бы шезлонг на самом деле находился у бассейна, а не в этой ужасной маленькой комнате, он мог бы расположиться достаточно удобно, чтобы читать лежа книгу.

Танг мог видеть все, но при этом был уязвим.

- Танг Хон-Пин! - раздался эхом громкий голос Ученика, на этот раз из-за маски, а не из динамиков. - Ты грешник! Грех, который ты выбрал для себя, это Лень. В то время, как другие творят, ты довольствуешься критикой того, что они создали. В то время как другие работают, ты бездельничаешь и насмехаешься над ними. Уединившись в своей комнате, ты разжирел на работе других.

А затем прозвучали слова, которые Танг слышал раньше в видеороликах с одним из самых отвратительных снаффов во всех "Кругах".

- Ты провинился. Тебе будет дан шанс искупить вину. Ты будешь спасен своим грехом... или проклят им.

В ухе Танга раздался щелчок. За несколько часов, когда последователи Ученика Искариота напали на него, завязали глаза, вывели из дома, привезли в это место и заставили раздеться в той же комнате и в то же время, что и его родители, угрожая им бритвой... в какой-то момент в этом ослепляющем круговороте движений и смятения, который даже сейчас, во время всего этого, казался полузабытым кошмаром, кто-то вставил ему в ухо наушник.

За этим щелчком последовал голос, настолько отличающийся по тону и содержанию от голоса Ученика, что сначала Танг подумал, что слышит кого-то другого.

- Ладно, нам нужно многое успеть, поэтому вот правила в двух словах, - весело сказал голос в его ухе. - Лень. В течение следующих двадцати четырех часов ты не будешь двигаться, лежа на этом шезлонге. Ты не будешь двигаться и не будешь говорить. За любое добровольное движение с твоей стороны, кроме моргания и дыхания, даже за такое незначительное, как почесывание, ты будешь наказан. И ты будешь наказан, если попытаешься заговорить, что, я в этом уверен, будет непросто для тебя, маленького болтунишки, которым ты и являешься!

Пауза.

- Это может показаться странным, но я, на самом деле, фанат твоего "Круга". Ну, был, пока ты не украл наше видео. Мне нравится твой разрывающий шаблоны, аналитический взгляд на современные парадигмы, деконструкция культурных догм, даже, когда ты переступаешь порог пост-постмодернизма. Это здорово!

Даже несмотря на ужасающую и обескураживающую ситуацию, Танг ничего не мог с собой поделать.

Даже учитывая предупреждение, сделанное за несколько мгновений до этого, его язык испытывал желание нарезать слова на мелкие кусочки и кубики и подать их с рисом.

- Что за хуйню ты несешь, чувак? - cпросил он. - Я - тролль, чистый и простой, и мне похуй на твое псевдоинтеллектуальное дерьмо! Господи, да мне этого дерьма в универе хватило – Барт, Бодрийяр и все остальные недоумки!

И даже сейчас он почувствовал презрение, исходившее от его отца, при упоминании университета, курса, на который он потратил так много денег только для того, чтобы его сын бросил учебу после первого года. Возможно, Ученик почувствовал это смутное отвращение, исходящее от мужчины, потому что именно к горлу отца Танга он приложил опасную бритву и вскрыл его одним сильным, уверенным взмахом лезвия.

Глаза Хон-Пин старшего широко раскрылись, но не от боли, а от удивления.

А младший Хон-Пин закричал:

- Не-е-ет!!!

Из раны хлынула кровь, падающая простыней на грудь мужчины. Густая, темная кровь, насыщенная кислородом и вытекающая из сильного сердца.

Жена и мать двух Хон-Пинов закричала сквозь слезы; это был пронзительный крик без слов, но пропитанный ужасом.

Услышав крик Винг, старший Хон-Пин ненадолго перевел