Се7мь больных грехов: полные злодеяния - Кевин Суини

Кожура, толстая резиновая свиная кожа, которая все еще была прикреплена к почти неузнаваемым обрезкам, которые мама жарила в маргарине, пока они не становились хрустящими снаружи, но все еще жесткими, как резина, внутри.

Только это было сырым.

Только теперь она ела часть собственного лица.

Кровь, стекающая по бокам головы, была похожа на слезы, а потом по щекам Лили потекли настоящие слезы.

Она жевала и жевала.

Ким уже отрезал себе второе ухо, его ругательства становились все громче, а кровь стекала вниз вдоль линии челюсти, создавая багровые бакенбарды.

Она сглотнула.

И чуть не подавилась.

Разжеванное ухо застряло у нее в горле. Она не успела его разжевать, и комок кожи и хрящей застрял чуть ниже в пищеводе.

Кашляя, она глотала и глотала, но не хватало смазки. На соревнованиях всегда под рукой был стакан воды, чтобы помочь пище пройти, но Ученик не предоставил ничего подобного.

На столе скопилась лужица крови.

Зажав как могла раненую руку, она держала ее чуть ниже края стола, а другой рукой смахнула на ладонь как можно больше липкой красной жидкости, затем зачерпнула ее в рот и проглотила.

Меньше, чем рюмка, но этого было достаточно.

Смазанный ее собственной кровью, разжеванный хрящ, который был ее ухом, проделал свой путь вниз.

Лили с силой вдохнула воздух.

Ее глаза были затуманены слезами, а из ноздрей свободно текли сопли. Она вытерла глаза и рот, морщась от боли. Когда ее левая рука дернулась и когда она наконец смогла снова видеть, то увидела, как Ким проглотил свое второе ухо.

Он грустно улыбнулся ей.

- Я выживу, - cказал он ей хриплым голосом.

Она не могла этого сделать.

Она не могла победить его.

- Ты, конечно, еще не наелась, ты, чья жадность до сих пор не знала границ? - спросил Ученик своим замогильным голосом. А затем гораздо тише, наклонившись, сказал: - Давай, продолжай есть, это все золото!

- Я не могу! - всхлипнула Лили. - Это больно!

- Правда? Ну что ж, жаль, наверно, - cказал он. Он развернул бритву, вытирая кровь рукавом своей рясы, и наклонил лезвие вперед и назад, поймав им свет. - Ты знаешь, что такое "колумбийский галстук"? Это когда кому-то перерезают горло, а потом проникают в рану и тянут через нее язык вниз. Ты сможешь облизать свои собственные сиськи!

Он посмотрел вниз на ее обнаженное тело.

- Вообще-то у тебя довольно большие сиськи, наверно, ты можешь сосать свои соски, а?

В ее голове промелькнуло воспоминание.

Это был тот день, когда ее отец кончил ей на грудь. Ей было сколько? Двенадцать, тринадцать?

После того, как он вылил, казалось, целую пинту липкой, дурно пахнущей белой жижи на уже ставшие большими бутоны ее груди, он рассмеялся.

Давай! Ты никогда не отказываешься от вкуснятины, не так ли? Почему бы тебе не поесть моей человеческой каши? Ты просто съешь своих братьев и сестер!

И в стыде, в смятении и в обиде она так и сделала, прижимаясь к каждой груди и наклоняя голову, чтобы слизать соленую мокроту, которая вытекла из огромного фиолетового члена ее папы...

Невозможно просто выразить то, что нахлынуло на Лили в те мгновения, когда на нее навалился ужас, прошлая и настоящая боль смешались, как бензин и парафин, свертываясь, воспламеняясь, поглощая. В ней пылали ненависть, ярость и страдания и в то же время рождалось нечто столь же холодное, как если бы ее сердце было печью, а мозг – арктической пустошью.

Она не собиралась умирать. Не сейчас. Не сейчас.

Не раньше, чем...

Она имела легкий доступ к такому количеству плоти, что ее соперник не мог и надеяться перебить ее.

Обе руки, одна из которых визжала от боли, схватили ее правую грудь и подняли тяжелый груз вверх, в то время как ее рот опустился на нее и она закричала. Пока внезапно этот крик не оборвался, когда она вгрызлась в свое тело и ее рот наполнился кожей, жиром, молочной тканью и кровью.

Она оторвала от себя полный рот плоти, и в ее груди взорвалась бомба агонии, как будто в нее выстрелили в упор.

Скрежеща челюстями, едва успевая сжимать то, что пыталась пережевать, она смотрела на Ким Бу Чжуна глазами, полными безумия.

А он не собирался сдаваться.

Секатор отсекал нос от его лица с жутким хрустом, в то время как оставшиеся пальцы другой руки вцепились в его левый глаз и начали вырывать глазное яблоко из глазницы, крича и вопя.

- Я выживу! Я выживу! Я ВЫЖИВУ! Я ВЫЖИВУ!

Лили закричала ему в ответ беззвучным воем, все здравомыслие улетучилось.

А потом они оба были слишком заняты едой, глотки были заняты своим главным предназначением – глотать топливо, и единственными звуками в комнате были влажные звуки и случайные стоны агонии.

* * *

ЛИЛИ ВЫИГРАЛА.

Она носила бюстгальтеры с чашечкой G, и она просто больше ела.

Но надо отдать должное азиатскому джентльмену, он продолжал пытаться, даже когда уже не мог видеть, что режет, и был настолько слаб от потери крови, что его попытки отрезать собственные яички увенчались лишь тем, что одно из них выскочило в потоке крови и спермы.

После этого он потерял сознание, хотя это уже ничего не значило, поскольку он уже умирал. Ученик перерезал ему горло.

То, что произошло дальше, было беспорядочным нагромождением образов и звуков, которые Лили не могла собрать в единое целое.

- В избытке ты был проклят, в избытке ты был спасен.

Боль. Кровь.

- ...мнения по этому поводу будут...

Последователи Ученика возились с чем-то.

- Очистился от греха.

Бинты. Рвота.

- ...правда? Ну, положите на лед, они, возможно, смогут их спасти...

Боль. Шприц.

- Иди с миром.

Небытие.

А потом она оказалась в больнице.

Потом были вопросы, вопросы от медсестер и врачей, а потом еще вопросы от полиции, от детективов.

Ее родители.

Папа.

И хотя все они задавали ей много-много вопросов, у нее было мало ответов, потому что ей было очень трудно сосредоточиться на том, о чем они ее спрашивали, потому что она была голодна. Она была так голодна... но даже если она не могла ответить на все эти вопросы, она знала одну вещь. Она знала, что может