Се7мь больных грехов: полные злодеяния - Кевин Суини

чувствовал себя наравне с ней с его изуродованной рукой, поднятой перед ним. Все его предплечье было обвито лентами текущей крови, которая стекала с его локтя на стол... он готовился отрезать еще один палец.

Рука, державшая секатор, дрожала так сильно, что ему было трудно выровнять открытые лезвия.

Его глаза были выпучены, а со лба стекал пот.

Он облизывал окровавленные губы.

Лили почувствовала, как что-то тонкое и холодное коснулось ее горла.

- Твоя кровь не в счет, - произнес Ученик - Сколько бы ты ни выпила. Ешь свое тело или умри.

Лили почувствовала, как кожа по обе стороны от острия бритвы поднялась, а потом разошлась, когда он надавил еще на унцию.

Ее рука уже была во рту. Зубы были практически в порезе. Она сдвинула их вниз, пока ее резцы не оказались в ране. Она сжала зубы так сильно, как только могла.

Жареный цыпленок в конце вечера... Когда ты, пошатываясь, идешь из паба, и, чтобы перекусить, заходишь в куриную лавку и заказываешь коробку с крылышками, которые несколько часов пролежали под тепловой лампой и высохли. Ты пьяна и голодна, ты вгрызаешься в них зубами, рассекая сочную плоть, хрящи и кости. Это был образ, в который ее мозг пытался облечь весь этот ужас. Хруст и треск, когда она отгрызала собственный палец от руки. Когда ее рот наполнился, а агония стала слишком сильной чтобы сдерживать ее, она истошно закричала и рванула голову набок, как собака, разрывая мышцы, кожу и связки, и костяшка ее мизинца выскочила из боковой части руки.

Она даже не заметила, как Ученик убрал край бритвы от ее горла.

Я выживу!

Сидящий рядом Ким щелкал лезвием секатора, но его рука была настолько неустойчива, что ему удалось лишь перерезать безымянный палец пополам, чуть выше второго сустава. Он вскрикнул от боли и выронил инструмент.

Лили откинула голову назад.

Это был высший прием в поедании пищи – создать абсолютно прямой путь от рта до кишок, представить, что ты утка, которая ест, откинув голову назад и позволяя пище скользить вниз...

Лили не думала об этом. Она не представляла, как ее собственный палец скользит по горлу, потому что это было бы слишком похоже на мысль о том, что она засовывает палец в глотку, чтобы вызвать рвоту. Ее рвотный рефлекс дрогнул, когда она почувствовала, как ноготь царапает стенки пищевода по пути вниз, но она боролась с ним и победила, сказав себе, что это просто большая креветка темпура, а царапающее ощущение – это хвост, который она не оторвала.

Она задыхалась, по ее подбородку стекала кровь из обоих уголков рта, Лили подняла голову и закричала:

- Черт-черт-черт!

Ее рука горела, как будто она окунула ее в масло и подожгла. Она держала ее перед собой и видела, как спазматически дергаются оставшиеся пальцы, ошеломленные тем, что их брат отсутствует, а рядом с ними осталась лишь сырая дыра, сочащаяся густой кровью.

Ким, сидящий напротив нее, держал руку точно так же, как и она, словно для сравнения.

И Лили сравнила.

Он отрубил полтора, - подумала она сквозь дымку боли, когда Ким дрожащими пальцами правой руки достал ампутированную часть безымянного пальца. - Он лишь немного опережает меня, но уже потерял чертову уйму крови.

Под его все еще покрытым кровью локтем образовалась большая лужа.

Азиат засунул фрагмент себя в рот и попытался его разжевать.

Мне не нужно больше отрезать. Больше никаких пальцев. Что-то другое, что-то бесполезное...

- Ты не ешь... - пробормотал голос у нее над ухом.

Лили взмахнула ножом.

Она промахнулась мимо лица Ученика в маске, но услышала, как лезвие рассекло воздух прямо в том месте, где она нанесла удар.

Он не выглядел взволнованным, когда оказался в поле ее зрения, его маска была наклонена на одну сторону в любопытстве.

Ухо как у того парня-гота, который нарисовал дерьмовую картину с подсолнухами.

Этот голос был у нее в голове. Бритва перережет ей горло, или...

Она поднесла нож для резки ковров к лицу, уперлась лезвием в небольшой изгиб между мочкой уха и линией челюсти и резанула вверх так сильно и быстро, как только могла, не давая себе времени подумать.

Сначала она подумала, что оно похоже на зародыш – ее ухо, когда оно упало на стол. Оно было маленьким, розовым, окровавленным и выглядело свернувшимся.

Ей пришлось опустить нож, чтобы поднять его, так как ее раненая рука отказывалась сотрудничать, как будто знала, что ее предали.

Самым странным было то, что она увидела в нем свою сережку.

Много лет назад ее бабушка выиграла четыре номера в лото и взяла свою единственную внучку в парижский Диснейленд.

Серьги, которые Лили носила каждый день, были напоминанием об этой поездке, единственном случае, когда она действительно была счастлива, один раз за все свое детство.

В голове плода была пробита золотая сережка в форме Микки Мауса.

Она не могла снять ее, ей нужны были обе руки, чтобы снять зажим с застежки.

Ким наблюдал за происходящим и сменил тактику.

- Я выживу, - cказал он ей.

Используя секатор, он отрезал себе левое ухо, ругаясь по-корейски каждый раз, когда острые лезвия прорезали его со странным влажным хрустящим звуком, подобным тому, который раздается в голове, когда кусаешь сельдерей. Он не носил ни сережек, ни драгоценных украшений, хранящих память о любимом дедушке или бабушке, и засунул отрезанное ухо в рот, словно это был кусок сырого бекона.

Ученик наблюдал за ней, лениво открывая и закрывая перерезанное горло ее соседа.

Лили зажала серьгу между большим и указательным пальцами, используя их как крошечную ручку, и вгрызлась в кожу и хрящ, которые когда-то росли из боковой части ее головы. Она дергала его, как собака, крепко держась за шпильку с Микки-Маусом, двигая ее вперед-назад, желая, чтобы мочка уха разошлась.

Какая-то ее часть задавалась вопросом, почему она так отчаянно пытается сохранить серьгу, когда на кону стоит ее жизнь.

Лили не обращала на это внимание, и сережка вырвалась.

Она положила ее на стол рядом с ножом и сосредоточилась на жесткой, хрустящей плоти между зубами.

Бекон, очень дерьмовый бекон, из тех паршивых жирных обрезков, которыми отец кормил своих собак. С толстой кожурой, кожурой, которую ты жуешь, жуешь и жуешь, пока она не станет достаточно мягкой, чтобы ее можно было проглотить, и даже тогда она застревает в горле.

Отец кормил меня тем же дерьмом, что и собак, а приличные кусочки оставлял