Дом ночи - Ю. Несбё

Дейл пристально посмотрел на меня.

— Знаешь, сдается мне, ты стал еще более непробиваемым, чем при первой нашей встрече, Ричард. Теперь ты научился лгать так, что даже офицер федеральной полиции почти верит тебе. Этому учат здесь, в «Рорриме»?

На миг у меня возникло искушение дать ему то, чего он хотел, и сказать: да, конечно, это я убил Тома и Джека. Но я сомневался, что после этого он подпишет мне отпуск.

— Пожалуйста... — прошептал я, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

Я заметил, как Дейл заколебался.

— Ну как тут у вас дела? — Я не слышал шагов директора, но теперь он стоял в открытом дверном проеме позади меня.

— Он в вашем распоряжении, господин директор. — Дейл вскочил так резко, что пружины директорского кресла жалобно взвизгнули. Вид у него был раздраженный и раздосадованный. — Рано или поздно расколется.

—

Решение я принял на обратном пути к главному корпусу. Это было нетрудно.

Зашел в комнату и сунул руку за шкаф, где прятал те жалкие гроши, до которых близнецы еще не добрались.

Затем вышел из комнаты — как я надеялся, навсегда.

И именно тогда — по пути к выходу — я заметил, что телефонная трубка не лежит на рычаге, а болтается на шнуре у самого пола. Из нее ведь доносился какой-то звук?

Я подошел ближе и замер как вкопанный. Волосы на всем теле встали дыбом.

Этот звук. Хлюпанье. То самое чавканье, когда телефон пожирал Тома.

Затем чавканье смолкло, словно голос услышал мои шаги. И заговорил.

— Ты мусор. Она сгорит. Ты мусор...

Я развернулся и бросился к выходу. Голос за спиной сорвался на крик, переходя в истошный скрежет.

— Она сгорит! Ты...

Я зажал уши руками и выбежал на залитый солнцем двор.

—

— Я с вами, — сказал я, когда мы с Виктором и Ванессой закатили со двора в кухню не два, а три мусорных бака.

Они переглянулись, посмотрели на меня и молча кивнули. Ладно, сойдет.

Оба повара, как обычно после обеда, отправились вздремнуть, оставив близнецов мыть посуду. Они вернутся лишь ближе к ужину, а до приезда мусоровоза оставалось еще немного времени.

Мы выгребли часть отходов, освобождая место. Виктор и Ванесса остались в своих балахонах, чтобы не пачкать одежду под ними, затем залезли каждый в свой бак и натянули мусорные мешки на головы. Я проделал с десяток дырок в черном полиэтилене, после чего они присели на корточки, а я завязал мешки узлами.

Я выкатил все три бака обратно во двор, на положенное место. Я знал, что от ворот и с часовой башни нас не видно, но все равно огляделся, проверяя, не следит ли кто. Затем забрался в третий бак, захлопнул над головой крышку и втиснулся в мешок, который оставил открытым. Завязать мешок изнутри на самом себе оказалось сложнее, но как-то я справился. Оставалось только ждать.

Стояла тишина. Настолько мертвая, что я никак не мог заглушить в ушах слова из телефонной трубки.

Наконец послышался шум мусоровоза. Затем шаги. Я потерял равновесие, когда бак тронулся с места; загрохотали колесики по асфальту. Натужно взвыла гидравлика. Я понял, что меня поднимают в воздух, и внутри все оборвалось. Сейчас меня высыпят. Опрокидывание произошло так стремительно, что я не успел даже сообразить: просто почувствовал, что рухнул на что-то неожиданно мягкое. Зато голос в голове наконец-то умолк.

Но когда грузовик тронулся и меня разморило после десяти или пятнадцати минут размеренной качки, голос зазвучал вновь. Чтобы заглушить его, я принялся тихонько напевать.

— It’s a long way to Tipperary. It’s a long way to go. It’s a long way to Tipperary. But my heart’s right there.[4]

Я повторял эти строчки снова и снова, пытаясь думать о чем угодно другом. О том, как мы с Карен лежим на школьной крыше и смотрим на плывущие облака. О том, как здорово плыть по реке на спине. О том, как выходишь на берег тропического острова в Южном море, где живут другие ребята, которые обязательно станут твоими друзьями.

Выглянуло солнце, температура поползла вверх, и внутри полиэтиленового мешка сделалось влажно и душно. А с жарой поднялась невыносимая вонь дерьма. Использованных подгузников. Похоже, я лежал чуть поодаль от них, поскольку вонь накатывала волнами, но кто-то — скорее всего, Виктор — очутился прямо в эпицентре, потому что вскоре я услышал безошибочные звуки рвоты. При мысли о том, каково блевать внутри собственного полиэтиленового мешка, меня самого едва не вывернуло наизнанку. Ведь уговор был строжайшим: никто не высовывается, пока нас не вывалят на свалке, да и тогда нужно сосчитать до ста, прежде чем рвать мешки. Если попадется хоть один — крышка всем.

Спустя какое-то время Виктор принялся что-то кричать, и я перепугался, что рабочие в кабине услышат нас. Но тут раздался тихий голос Ванессы; она что-то неразборчиво прошептала, и он успокоился.

Стрелок на часах я не видел, но, по моим ощущениям, прошел примерно час, когда мусоровоз сбавил ход, резко вильнул влево и переключил передачу. В тот же миг я уловил новый запах. И похолодел.

Дым.

Я не спросил об этом близнецов, потому что такая мысль мне просто в голову не пришла. Что свалка может оказаться мусоросжигательным заводом. Что содержимое кузова в конце маршрута вывалят прямо в топку, где все сгорит дотла. И в то же время мне показалось, будто я получил ответ на незаданный вопрос — словно забытое пророчество вот-вот должно было сбыться.

Сгореть суждено было не Карен. Мне.

Сердце колотилось все быстрее и быстрее, но я не шелохнулся. Не знаю, было ли это отупением, пределом того, что я мог вынести, или какая-то часть меня смирилась с тем, что такова моя участь. Грузовик затормозил и остановился, взвизгнула коробка передач, мы сдали назад, а в следующее мгновение я пришел в движение: плавно заскользил, затем быстрее. И снова оказался в свободном падении.

И снова приземлился на что-то мягкое.

Запах гари усилился, но треска пламени слышно не было. Вместо этого заурчал мотор мусоровоза, зашуршал гравий под колесами, и грузовик медленно уехал. Когда все стихло, сбоку от себя я услышал тихое бормотание.

— Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре...

Я лежал, вслушиваясь в другие звуки, способные хоть