Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

улицах, я мог видеть лишь руины в кильватере безумства. Цену гордыни и смертных людей, и бессмертных чудовищ. И, сощурившись сквозь дым и разбитые шпили в сердце того убитого города, я наконец увидел, куда вероломный единокровный брат собственного сына Божьего вёл нас всё это время.

Равнины вокруг Шарбурга были рассечены теми великими трещинами на пять долей, точно куски брошенной обеденной тарелки. И вот здесь начинались первые намёки на те страшные сколы. Очертание было огромным — зубчатая, высящаяся тень, что вздымалась высоко над руинами впереди. Расколотый купол и разрушенные стены, расщеплённые колонны, вздымавшиеся, точно рёбра какого-то великого убитого зверя, оставленного гнить в нескончаемой тьме. И всё же по его силуэту я знал, чем это место, верно, было до падения.

— Собор, — прошептал Аарон.

Сера и дым пятнали воздух, тьма вокруг нас лишь густела. И всё же, пока мы бежали дальше, я уловил, как смрад серы и пепла прорезается более ярким благоуханием. Оно пробрало меня до костей, знакомое, ужасающее, горло моё стиснулось, а пульс участился от знания того, что это было. Кто его пролил.

— Что это? — спросил Аарон, нос по ветру.

— Кровь, — ответил я. — Кровь Диор.

Орда порченых ждала впереди — несмотря на чад и дым, что увивали нас, мы всё же чуяли тлен. И, хоть мы и понимали, что, ударь мы по ним, Восс узнает об этом, мы так страшились за тех, кого любили, теперь, что мы с Аароном отбросили всякую осторожность. Они выбрели из обломков, пустые глаза и гнилое дыхание, без порядка и направления. И вместе мы срубили их в пепел. На миг мне вспомнились годы минувшие и битвы выигранные — мы вдвоём бились бок о бок, в точности как в старые времена.

Но лишь на миг.

Я пил среди трупов, едва удерживая на привязи того врага внутри. Он ревел мне остаться, насытиться Мёртвыми, пить, пока не утону. Но, цепляясь за свой обет, в отчаянии, я оторвал рот от шей тех павших порченых и побежал дальше.

Тьма была столь густой, что я мог её распробовать, и, отдаваясь эхом среди тех руин, клянусь, я слышал гимн давно мёртвых хоров. Запах крови Диор был всепоглощающим, пока мы бежали мимо разбитых статуй плачущих ангелов, вверх по тому, что осталось от ступеней великого собора, и наконец сквозь зияющую пасть, что некогда была его рассветными дверями.

Огромный неф из разбитых плит простирался пред нами.

Ряд за рядом крошащихся колонн, точно сломанные пальцы, что тянутся когтями вверх из ада.

А на великом помосте в его сердце, средь обломков расщеплённого алтаря, в точности как, верно, было на этой земле тысячу лет назад, стояло колесо.

Последний угодник-среброносец стиснул челюсть, серый глаз пылал.

И Диор была пригвождена к нему.

Вид её наполнил меня яростью, запах её крови — ужасным голодом. Голова её свисала низко, глаза закрыты, но я видел, что она ещё дышит. Камзол её был сорван, изодранная рубаха липла к взмокшей от пота коже. Тело её было исхлёстано десятихвостой плетью. Кожа опалена огнём. Колесо, к которому она была пригвождена, сняли с одной из повозок Восса, удерживали вертикально деревянными подпорками, вбитыми в скалу. Оно было наклонено вперёд, Диор подвешена над огромной каменной чашей на мраморном постаменте. Клубок терновых веток был возложен на её чело, шипы впивались в кожу — чёрная корона, что обещали Кестрел и Дантон. И, сморгнув слёзы с глаз, я понял, что вижу.

Воспроизведение.

Портрет того дня, когда Спаситель впервые наложил своё проклятие на Пятерых.

Тёмное собрание сидело меж каменных скамей — высококровки двора Железносердов и отряд исполненных надежды рабов-мечников. Но последние зашевелились теперь, поднимаясь навстречу нам с Аароном, что шли по нефу. Я увидел Моргану, платье, и кожа, и волосы облеплены пеплом, таившуюся в тенях подле забрызганного кровью раба с окровавленной плетью с серебряными жалами в кулаке. Я увидел мою Пейшенс, руки Морганы впечатаны в её плечи, держат крепко. Я почувствовал тогда Астрид подле себя, ощетинившуюся при виде того чудовища, что держало руки на нашем дитяти.

— Папа́, ты пришёл!

Но я был глух в тот миг даже к голосу собственной дочери. Всякая мысль, всякое чувство, вся ненависть устремлены на того, кто стоял на том помосте подле Диор, облачённый в одеяния белого с золотой каймой, точно жрец древности, бритвенный нож поблёскивал в его руке.

— Как любезно с твоей стороны к нам присоединиться, — улыбнулся Фабьен. — Старый друг.

Я чувствовал Астрид за спиной — дуновение материнской ярости, холодные руки обвиты вокруг моих, пока я нёсся по нефу к чудовищу, что забрало моих ангелов. Рабы поднимались навстречу нам, ужас в их глазах — обещание жизни вечной столь близко, и всё же столь далеко. Серебряные бомбы, что я метал, озаряли тьму, выстрелы колесцовых отдавались эхом от фронтонов, пыль сыпалась вниз с разбитого купола. Тела разрывало на части, горелая кровь брызгала мне в лицо, зверь во мне ревел ещё, ЕЩЁ. Глаза мои были прикованы к Воссу, Пейшенс вновь кричала моё имя, брат мой бежал подле меня.

Четверо высококровных Железносердов вышли из дыма с обнажёнными клинками. Аарон шагнул им навстречу, но я уплясал прочь, обогнув ту сверкающую сталь, те бритвенные клыки, взлетая по ступеням помоста через четыре, через пять.

И, вскинув клинок высоко, я бросился на Вечного Короля.

Восс не шелохнулся, забавляясь, пока я взмахивал клинком. Я нёс его с собой всю дорогу из Августина, летописец. Последний дар павшего брата.

Двуручник Лаклана а Краега.

Если бы ненависть была мерой искусности человека, Восс умер бы тут же на месте. Но он всё ещё был отцом всех Железносердов, и, хоть и кован в Сан-Мишоне, клинок Лаки был лишь сребросталью и уже сломан о кожу Железной Девы.

Остаток двуручника разлетелся о кожу Вечного Короля, точно посуда, оброненная на холодный мрамор, осколки заблестели в темноте. Но, по правде, я нанёс тот удар лишь чтобы отвлечь. И, когда Восс отбил сломанный меч прочь, пошатнувшись лишь чуть под силой всей той ненависти, я обвил другой рукой его горло.

Пейшенс вскрикнула в страхе, когда мои пальцы коснулись кожи Восса. Я увидел, как та улыбка угасает на пепельных губах. И, спустив с цепи силу в моей крови — силу линии, что он едва не уничтожил, — я почувствовал, как мои собственные губы изгибаются, пока вены Восса начинали кипеть.

Дым поднимался от его