Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Величавый зал, обширный, и круглый, и запруженный холодными телами. Десятилетия назад здесь была великая часовня Суль-Аддира, её некогда святая земля давно осквернена двором Марго. Кроваво-красный свет сгущающихся сумерек лился сквозь высящиеся окна прекрасного витражного стекла, изображавшие сцены со страниц Заветов. Концентрические кольца каменных сидений — некогда заполненные верными паломниками в дни праздников минувших — были теперь запружены выводком Марго и сановниками трёх гостящих кровных линий. Сотня или более лучших высококровок империи, сливки вампирского общества, вздымали полные до краёв кубки крови, ревя в красном восторге. Великие знамёна свисали с фронтонов, расшитые двумя волками и двумя лунами Крови Честейн. А на золотом троне, окружённая четырьмя своими чёрными волками и приорами Восс, Илон и Дивок, сидела Марго Честейн, Бессмертная Императрица Волков и Людей.

Жан-Франсуа выкрикнул предостережение, воззвав к своей родительнице, но голос его потонул в гомоне и кличе пьяной от крови толпы. В сердце великой часовни, где некогда, верно, стояли алтарь и статуя Спасителя, был расчищен большой круг. Всякий глаз в зале был прикован к нему, и смертный, и родня, совершенно зачарованные.

Императрица Марго обещала зрелище на века, и летописец видел, что она сдержала слово. Кто мог вообразить состязание легендарнее этого?

Пару, что желала бы убить друг друга сильнее?

Последний угодник-среброносец против Последней Лиат.

Габриэль был раздет до бридж, тот мускулистый торс и серебряные чернила на полном и великолепном показе. Свежие шрамы на его лице придавали ему свирепый оскал, и потеря глаза не притупила его искусности. Кожа его лоснилась от пота, длинные чёрные волосы хлестали воздух за его спиной, пока он бросался через круг. Селин была в своей коже и истрёпанном камзоле багряного и золотого, лицо её — бледная и совершенная маска. Она двигалась с выверенной грацией, рассекая меж песками часов, чёрный взор прикован к брату.

Двое сшиблись, там, в сердце воющей толпы. Габриэль был вооружён длинным клинком серебра, Селин — клинком крови. Лодыжки обоих были скованы — у де Леона трижды окованной сталью, а у Лиат — серебром, их цепи продеты сквозь кольца, просверленные в плитах у их ног. Слабины, что им дали для движения, было немного — тем лучше, чтобы вынудить их в смертоносную близость. Жан-Франсуа смотрел, как клинок Селин скользнул на волосок от горла её брата, а её продолжение задело его предплечье. Толпа взревела, когда кровь угодника полетела, забрызгав лица нескольких восторженных птенцов в первом ряду.

— Матушка!

Жан-Франсуа взревел снова, заглушённый гамом и кличем, когда де Леон в ответ пустил кровь сестре. Летописец протолкался сквозь толпу, обходя края, размахивая руками, требуя внимания и вновь крича своей Императрице.

— МАТУШКА!

Кастия глянула в сторону его криков.

Чёрные глаза сузились, когда она взглянула на де Леона.

— МАТУШКА!

Габриэль наседал на сестру, клыки стиснуты, пока он лез рукой в свои бриджи, и нутро Жан-Франсуа ухнуло, когда он увидел маленький металлический предмет, теперь прижатый к семизвездию на ладони угодника. Двое столкнулись, клинки сцеплены, и рухнули наземь вместе в брызгах слюны и крови. Толпа взвыла, когда брат и сестра сцепились, дерясь, точно дети, Драйганн ревел крови Льва, золотые клыки сверкали. Но Жан-Франсуа видел, что мать его хмурится теперь в его сторону, толпа бурлила вокруг него, пока он проталкивался сквозь давку к ней. Подле Императрицы Кариим-Паук смахнул маленькую тень, мелькавшую у его щеки, и нутро Жан-Франсуа скрутило, когда он увидел…

Белый мотылёк.

О, Боже Всемогущий…

Колокола рассекли воздух, внезапные и гремящие над рёвом толпы. Лев и Лиат всё ещё катались по полу, но толпа медленно замирала, пока та железная песнь звенела по круглым стенам, отдаваясь эхом во фронтонах наверху. Запыхавшиеся рабы-мечники в ливреях Честейн ворвались сквозь сумеречные двери, и теперь, когда гам внутри стихал, поверх всё ещё звонящих колоколов Жан-Франсуа услышал далёкий, перепуганный крик снаружи.

— ТРЕВОГА!

Летописец взглянул в небо, бранясь. В кровавом свете падающих сумерек он видел, что воздух над казённым полом был теперь живым — наполнен крыльями сотен, тысяч тех проклятых мотыльков. Императрица была на ногах, её волки рычали, пока она глядела на сына, выкрикивая его имя с вопросом. Кестрел тоже встала, клыки оскалены, пока она косилась на Паука. Но Кариим тихо шептал, чёрные глаза прикованы наверх, пока те мотыльки начинали нисходить.

Приор Шёпотов не читал летописи Жан-Франсуа — он, верно, понятия не имел, что видит. Но Жан-Франсуа понимал прекрасно, ревя во всю глотку, пока те крохотные белые тени начинали роиться, кружась вокруг сердца зала.

— Это Лашанс!

— Императрица, на нас напали!

Марго оторвала глаза от сына, обратив их на запыхавшегося раба пред собой.

— Напали? Что за безумие? Суль-Аддир неприступен, парень!

— Ваша Милость, они вошли через сточный ход…

— Измена, — прошипела Кестрел, злобно глядя на Марго. — Лжива твоя Любезность, Марго?

— Прикуси язык, — выплюнула она. — А ты, говори! Кто смеет идти на Суль-Аддир?

Раб набрал воздуху, чтобы ответить, но Жан-Франсуа уже знал ответ. Рот его стал сух, как пыль, когда за гулом тех гремящих колоколов, барабанным боем бегущих сапог, песнью обнажаемой стали он услышал, как это рассекает сумрак, точно ножи.

Песнь горских волынок.

Он понял теперь. Отчего де Леон так жаждал узнать, когда прибудут отряды Восс и Илон. И отчего, о сладчайший и милосердный Боже на небесах, отчего он сплёл такое сказание на века. Сказание о невыигранных битвах, и неумерших дочерях, и нелюбимых сёстрах.

Он играл на время.

Глаза его нашли глаза угодника через зал — серые, как океан пред бурей.

Но буря была теперь здесь, помоги им Боже.

Габриэль и Селин были на ногах, угодник дал ключу в своих руках упасть вместе с кандалами с его лодыжек. Жан-Франсуа зарычал, проклиная юного Хоакина Маренна за это последнее предательство, когда увидел, что Кастия так же освобождена. Но всякая ярость к парню угасла при виде тех бледных мотыльков. Нисходя теперь, кружась во всё сужающейся спирали, воздух наполнился гудением их крыльев, пока они размывались, вихрились, сливались в бледную и громадную форму, что встала подле Льва и Лиат в бушующем сердце того зала.

Волк.

Белый мехом и синий глазами.

— Небесная охотница, — выдохнул Жан-Франсуа.

Зал был в смятении — гремящие колокола, кричащие вампиры, звенящие шаги, ревущие рабы, а под всем этим, обращая нутро Жан-Франсуа в воду, нарастающая песнь тех страшных волынок. Драйганн ревел предостережение, узнав ту песнь, Марго рычала