Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Лашанс.

Но первыми средь того хаоса, кто на деле шевельнулся, были волки Марго.

Вид того огромного зверя в их гуще привёл Верность и Зломыслие в ярость, и двое спрыгнули с трона Марго, Храбрость и Благоразумие близко за ними. Но, хоть и де Леон, и Кастия двинулись наперехват, та белая волчица не дрогнула.

Вместо того она обнажила горло, позволив волкам Марго броситься. Время, казалось, почти замерло, весь мир провалился в жуткое замедление, Жан-Франсуа вскинул одну руку и взревел во всю глотку, когда Верность полетела, точно копьё, когда Зломыслие рассекло, точно клинок, впившись в мех той белой волчицы и разорвав её плоть.

Кровь.

КРОВЬ.

Пятьдесят лет прожил Жан-Франсуа на этой земле, и за это время он потерял счёт глоткам, что вскрыл. Жертвы всякой масти и облика, никакое табу не слишком дико, никакое желание не слишком кощунственно. Но ни разу за всю свою жизнь он не вдыхал благоухания столь дивного. Меч Габриэля нашёл сердце Зломыслия, клинок Селин забрал голову Верности, но Жан-Франсуа почти не заметил, как падают волки, всякое чувство в огне, всякий дюйм его жив, пока тот запах, Боже, тот дивный запах схватил его за горло.

На колени, кричал он.

Молись.

Но, несмотря на ту песнь сирены, страх пред тем, что должно прийти следом, погнал маркиза не на колени, но в нырок, вниз за скамьи и через плиты. Когда угодник простёр свой клинок. Когда Последняя Лиат разлетелась в бурю красных крыльев и хлынула вверх в воздух. Когда та волчица, разорванная у горла и плеча, опустила голову и начала отряхиваться, точно мокрая, блохастая псина.

Её кровь полетела, брызнув по залу, капли искрились, точно кувыркающиеся рубины, пока огромная волчица отряхивалась от головы до хвоста.

И там, где те рубины падали, вампиры горели.

Огонь. Крики. Хаос. Зал взорвался, горящая родня бросалась на своих собратьев и поджигала ещё больше. И сквозь то пекло огромная волчица бросалась. Вокруг её головы был теперь выстроен венец из кровавых игл — смертоносный нимб, окружавший чело ангела. Те клинки крови полетели, брызнув среди придворных Крови Честейн, сановников Восс, Илон, Дивок, огонь бушевал среди того леса Мёртвой плоти. И, взлетев к тому золотому трону, обрушившись на ту Бессмертную Императрицу Волков и Людей, огромный зверь сомкнул свои могучие челюсти и оторвал Марго голову.

Жан-Франсуа взревел, мука, и горе, и ужас сплелись воедино. Горящее тело рухнуло на плиты подле него — какой-то Дивок-медий кричал и бился, пока не разлетелся в пепел. Придворная Честейн взорвалась над ним, осыпав его своими угольями, пока он вскрикивал снова. Чёрный дым исчертил воздух, угли падали, точно дождь, колокола звонили, волынки пели, люди и родня визжали.

Жан-Франсуа выкарабкался на ноги, задыхаясь, в ужасе, поймав уголком глаза, как тот ублюдок-волк поджигает плоть Железной Девы залпом кровавых игл. Последний Принц Вечности взвизгнула в бессмертном ужасе, тело её стало живым, мечущимся факелом. Де Леон прорубался сквозь горящий двор, точно раскалённый клинок сквозь снег, и Жан-Франсуа увидел, что Лиат вновь собралась далеко через зал, срубая бегущих придворных, точно коса — пшеницу. Маркиз споткнулся, упал навзничь, расколов череп о окровавленную скамью. Стянув золотые кудри с лица, он, шатаясь, поднялся как раз вовремя, чтобы стать свидетелем того, как Кариим-Паук разлетается в пепел в страшных челюстях той волчицы.

Она убила его мать. Зарезала его родню. И, когда зверь схватил Драйганна в челюсти и принялся трясти его, точно кричащую, бьющуюся тряпичную куклу, маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн, летописец Её Милости Марго Честейн, Первой и Последней своего Имени, Бессмертной Императрицы Волков и Людей, сделал то, что сделал бы всякий вампир на его месте.

Он бежал.

Вырвавшись сквозь сумеречные двери, едва не упав в спешке, измазанный пеплом и кровью, он бежал. Залы Суль-Аддира были в смятении, отряды порабощённых солдат в тёмной стали неслись к внешним стенам под напев тех гремящих колоколов. Он слышал гул битвы поверх песни свирепой бури снаружи — люди кричали, звери ревели, и нутро его скрутило, когда он уловил прошёптанное шуф-шуф-шуф!

Метнувшись вверх по лестнице к первому ярусу замка, он промчался мимо прекрасных фресок к высоким створчатым дверям балкона. И с того места он начал постигать весь ужас того, что здесь происходило.

Де Леон насмехался над его незнанием замков, и летописец охотно признал бы, что он был кем-то вроде новичка, когда дело касалось тонкостей осадной войны. Но даже такой младенец, как он, сознавал, что оборону можно безопасно назвать менее чем триумфальной, если враги у тебя внутри твоих грёбаных стен.

Суль-Аддир был якобы неприступен — четыре кольца укреплений, четыре двора, каждый укреплён тяжелее предыдущего. Но, глядя вниз с балкона, он видел, что внутренний двор был уже прорван. Тёмные фигуры двигались в снегу, солдаты бились по стенам, озарённые небом, полным горящих стрел. Под песнью тех проклятых волынок Жан-Франсуа слышал ритмичный грохот, поначалу принятый за бурю. Но, сощурившись сильнее, он понял, что гром звенел в дворе внизу, а не в небесах наверху, — гибкая светловолосая фигура в длинном плаще размахивала мечом величиной с человека. Она металась по двору, влекомая весом оружия, и рассекала всё пред собою; Жан-Франсуа наконец узнал смертоносные па дивокской Аньи.

— Аарон де Косте… — выдохнул он.

Свечение поймало его взгляд, призрачное и горящее на боевом ходу, — ещё одна фигура прорубала путь к привратной башне. Хоть буря и была лютой стужей, он всё же сражался с обнажённой грудью, серебро на его коже сияло, пока он косил рабов-мечников, точно коса.

Ваша Милость, они вошли через сточный ход…

— Лаклан а Краег.

Поперечина ворот раскололась под могучим клинком де Косте. И сквозь тот пролом пришло чудовище. Мех его был полуночным, испещрённым узором белых лун, а зубы его были мечами, достаточно острыми, чтобы рвать сталь. Оно вздыбилось пред перепуганными рабами, башня в десять футов, и пасть его разверзлась в леденящем кровь РЁВЕ.

Медведь.

Медвежья родня.

Бринн а Киллах.

Чудовище бросилось сквозь пролом, рубя закованных в броню рыцарей на куски и заливая снега кроваво-красным. По её следам хлынуло теперь множество, и Жан-Франсуа прошептал потрясённое проклятие. Они были пёстрой смесью мужчин, и женщин, и зверей, и всего, что меж ними, — воины с головами волков и огромные коты с зубами, точно ножи,