Магазин жутких игрушек - Влад Райбер

А потом опять все сначала! Заброшенная платформа, столбы, поле, водонапорная башня. Та же самая башня! Снова и снова! Один и тот же пейзаж!

Поезд встал на замкнутые рельсы и ездит по кругу? Совершенно идиотская мысль! Да и он шел прямо, не отклоняясь ни в одну, ни в другую сторону.

Мне были нужны объяснения. Я хотел убедиться, что не один вижу повторяющуюся картинку за окном. Первым делом я побежал в соседнее купе, а там пусто. Проверил другое – тоже никого. Застеленные койки, одеяла, подушки, но нет пассажиров… Они исчезли вместе со своими вещами.

Я пошел в купе проводника, а там тоже пусто. Я остался один. Дверь в другой вагон оказалась закрытой. Меня одолела паника. Я взял молоток, заготовленный на случай аварии, и стал бить в стекло. Там и трещинки не осталось. Этим же молотком я попытался выбить окно в одном из купе – тоже никакого результата. Все окна в этом вагоне как бронированные, за исключением одного. Я не проверял каждое окно сам, а прочитал об этом в записях моих предшественников.

Якобы в туалете в конце вагона есть единственное уязвимое окно. Я собираюсь проверить. Возможно, это единственный способ выбраться. Безумие – прыгать из окна поезда, который едет на большой скорости, но я не собираюсь тут оставаться.

Мне бы не хотелось верить в те кошмары, что описаны в этой тетради, но я понимаю, что не один в этом вагоне. По ночам я слышу, как она ходит по коридору, открывает то одно, то другое купе. Пока мне удавалось избегать встречи с ней, но рано или поздно она до меня доберется.

Пусть это будет моей первой и последней записью на этих страницах. Надеюсь, у меня получится вырваться отсюда[35].

Александр Кожаев, 17 лет. В марте 2008 года должен был вернуться домой после спортивных соревнований по плаванию. Исчез во время поездки в поезде. Соседи рассказали, что Александр исчез ночью из закрытого купе. С тех пор его никто не видел.

Более ранние записи, начиная с первой страницы тетради:

6 апреля 1996 года

Меня зовут Федор, мне двадцать один. Прошло три дня с тех пор, как все, с кем я ехал, исчезли. Я думал, что люди просто сошли на какой-нибудь станции ночью, пока я спал, но скоро мне стало ясно, что это не так. Людей в поезде кроме меня не осталось. Хотя я не был в других вагонах. Дверь будто заварили. Я погнул кочергу, пытаясь ее открыть. Окна тоже не отрываются. Этот вагон – герметичная капсула, которая мчится неведомо куда, мимо одинаковых полей и старых платформ. Они все неотличимы друг от друга. За окнами не утро, не день и не вечер. Серая мгла, рваный туман много часов подряд, а потом наступает темнота, словно снаружи выключают свет.

Я обрадовался, когда нашел чистую тетрадь[36], ведь у меня появилась возможность написать записку с просьбой о помощи: «Помогите! Я последний пассажир в поезде, который едет без остановок. Вышлите помощь откуда угодно». Таких записок я сделал около десятка и спустил их в унитаз, надеясь, что они упадут на шпалы. Но прошло несколько дней, и мне больше не верится, что кто-то придет меня спасать.

Эта тетрадь – моя единственная возможность выговориться. Я пытаюсь понять, что происходит, но все мои попытки оказываются тщетными.

Сначала я был спокоен и думал, что это временное недоразумение, но теперь мне постоянно страшно. Не знаю, что будет, если я останусь здесь навсегда.

В голове вопросы без ответов. Надежда на спасение угасает, и я чувствую себя одиноким и беспомощным. Эмоции в хаосе, и я не знаю, как долго смогу выдержать это.

7 апреля 1996 года

У меня было совсем немного еды. Я рассчитывал провести в дороге только одни сутки, поэтому взял несколько отварных яиц, запеченную курицу, полбатона хлеба и чай. Я бы не протянул долго на этих припасах, но еда появляется снова, стоит закончиться ночи. Я словно возвращаюсь в то утро, когда все люди в вагоне исчезли. На столе стоит стакан чая, недопитый с вечера, яйца, курица и хлеб не тронуты. Я могу съесть каждую крошку и обглодать кости, а на следующее утро все вернется.

Это касается почти всего, что есть в этом поезде[37]. Я разрывал подушки и осыпал коридор перьями, я устраивал полнейший беспорядок, а наутро вещи лежали целыми на своих местах. Эта тетрадь – единственное, на что не действует этот закон: она была чистой, когда я ее нашел, но мои записи в ней не исчезают и вырванные страницы не вырастают заново. Поэтому я больше не буду делать записок с криком о помощи. Не хочу потратить всю бумагу без толку. Все, что я могу, это раз в день записывать, что происходит, чтобы не сойти с ума.

Я больше не задаюсь вопросом, куда исчезли все люди. Кажется, это не они, это я исчез. Вдруг я умер и попал в ад? Но за что? Я считаю себя не самым плохим человеком.

8 апреля 1996 года

Я больше не могу видеть вареные яйца и курицу. Есть одно и то же много дней подряд невыносимо тошно. Чтобы не страдать от голода, я делаю колобки из хлеба и запиваю чаем.

Кажется, я двинулся рассудком. Сегодня утром я услышал чей-то плач в соседнем купе. Какой-то мужчина рыдал и всхлипывал так громко, что стук колес не мог заглушить это.

Сердце встревожила надежда: неужели здесь есть еще кто-то? Я выскочил из своего купе и побежал к соседнему. Дверь была закрыта. Я стучался и кричал, чтобы меня впустили, но человек по ту сторону будто не слышал меня из-за своего плача.

Тогда я дернул ручку посильнее. Дверь отъехала в сторону – она оказалась не заперта, ее просто заклинило. А в купе никого не было. Пустые койки, на столике забытый стакан с недопитым, давно остывшим чаем.

Воображение играло со мной злую шутку? Но я был уверен, что слышал чей-то плач!

Я начинаю слышать голоса. Это первый признак сумасшествия.

9 апреля 1996 года

Казалось, я уже разучился чувствовать страх, но сегодня ночью снова вспомнил, каково это. Дни тянутся бесконечно долго. Я не замечаю тряску поезда, перестал обращать внимание на стук колес. Кажется, я невольно смирился с безнадежностью своего положения и просто сижу,