Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Никак не смотрю, – попытался остудить пыл импресарио Руднев. – Боюсь, я слишком занят и не смогу выделить время на ваш заказ.

Однако остановить несущегося на всех парах к своей мечте Сергея Александровича оказалось совсем непросто.

– Да подождите вы отказываться! Вы не до конца уловили идею! Пойдемте, я покажу вам, что мы для «Пиковой дамы» придумали. Ну, умоляю! Буквально на минутку!

Руднев взглянул на Терентьева.

– Анатолий Витальевич, вы не против, если я отдельно переговорю с господином Толбухиным, пока вы беседуете с господином Версальским? – спросил он.

– Не против, – ответил надворный советник, к тому моменту уже практически уверенный в том, что здесь им мало что удастся выяснить полезного. – Я задам еще несколько вопросов, а после, как договаривались, поеду снимать показания с нашей ряженой. Вы, Дмитрий Николаевич, действуйте по своему плану. Когда будут новости, телефонируйте в контору.

Сергей Александрович повел Руднева и Белецкого за кулисы, где при появлении импресарио работы по установке декораций несколько оживились.

У Толбухина с Версальским и впрямь оказался свой собственный весьма оригинальный взгляд на Пушкина. Судя по пылкому рассказу Сергея Александровича, они «превратили повесть в яркую мистическую историю и дерзко развили любовную линию». Что все это значило, понять было сложно, как, впрочем, и сложно было даже предположить, почему декорации оказались нарисованными в древнеегипетском стиле, и зачем в пьесе появились говорящий попугай, беспрерывно долдонящий: «Тройка! Семерка! Туз!», злобный карлик, олицетворяющий не то Сатану, не то дух Филиппа Пинеля7, нашептывающий не только Герману, но и всем остальным персонажам всякие нехорошие мысли, а также ледяная статуя графини, которая должна была в конце всего этого безумия явиться и покарать убийцу, как статуя командора в «Каменном госте».

– Мы вообще решили выйти за рамки одного произведения, – вдохновенно вещал Толбухин. – У нас просматриваются аллюзии на «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», даже на «Сказку о рыбаке и рыбке». А еще мы включили в постановку несколько арий из Чайковского!.. Вы же придете посмотреть, господа?.. Обязательно приходите! Обязательно! А после спектакля мы еще раз переговорим о декорациях к де Ла-Алю… Признайтесь, Дмитрий Николаевич, мне же удалось вас заинтриговать? – напирал импресарио.

– Пожалуй, – согласился Руднев и с небрежной доверительностью сообщил: – В последнее время мне вообще часто приходится сталкиваться с интригующими вещами. Например, недавно я побывал на сеансе последней дельфийской пифии мадмуазель Флоры. Вы, наверное, слышали о ней?

– Слышал, – охотно подтвердил Сергей Александрович. – Но на представлениях ее не бывал. Я, господа, видите ли, уж с четверть века, так сказать, дышу воздухом кулис и отлично знаю, как оно делается-то. Чудеса, в смысле, всякие. Я, любезные мои, имея на расходы рублей десять-пятнадцать и времени с неделю, хоть и пещеру огненную с тремя отроками8 в самом что ни на есть натуральном виде мог бы для вас поставить.

– А для какого спектакля вы про пифию выясняли? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

– Да я и не выяснял ничего, – возразил Толбухин. – Хотя мысль интересная, надо покумекать… Я про эту вашу предсказательницу от журналиста «Московской Копейки» узнал. Он про наш театр писал, как раз про наши гастроли и про «Пиковую даму». Оно ж ведь про наш театр многие пишут, да только все больше про духовное возрождение гениальных алкашей, а про сценическое новаторство – редко.

Сергей Александрович обижено надул плохо выбритые сизые щеки.

– И что это за журналист? И почему он вдруг про мадмуазель Флору разговор завел? – спросил Руднев.

– А черт его знает, что за журналист. Не помню я его имени. А про пифию он хвастал, что, дескать, такую статью о ней сделал, что в редакции ему полчервонца заплатили. Врал, конечно, шельмец… Кто за его муру столько отвалит?.. Так вы придете вечером на спектакль?

– Мы постараемся, – уклончиво ответил Белецкий.

Сергей Александрович сунул ему в руки программку, на которой подписал: «Пригл. на 2 перс. Толбухин С. А.».

– В этом бедламе контрамарки не найду, – пояснил он. – Покажете это, вас пропустят, а я для вас места в первом ряду оставлю… Так что непременно приходите! А не придете, господин Руднев, я от вас все равно не отстану, пока насчет декораций не сговоримся!

Из Нескучного сада Руднев поехал к мадмуазель Флоре, а Белецкого отправил в редакцию «Московской Копейки» выяснять про упомянутого Толбухиным журналиста.

Пифия приняла Дмитрия Николаевича холодно и неприветливо.

– Я согласилась встретиться с вами, сударь, только потому, что намерена сказать вам, что вы в моем доме гость нежеланный, – заявила она, сердито сверкая глазами.

В этот раз разговор их происходил в небольшой гостиной с приспущенными шторами и завешенными черным газом зеркалами. На Флоре было строгое платье из черного крепа, украшенного ниткой черного жемчуга, которую женщина нервно теребила в руке.

– Что же такого случилось с нашей последней встречи, что сделало меня персоной нон грата? – спросил Руднев, стоя перед Флорой, поскольку ему не было предложено сесть.

– У вас хватает наглости спрашивать?! – возмутилась пифия. – Мало того, что вчера во время сеанса вы посмели задать вопрос касательно моего личного горя, так вы еще и повелели арестовать мою служанку и допросить моего фамильяра!

– Ваш фамильяр пришел ко мне сам, а вашу служанку не станут задерживать, если она сможет объяснить несколько моментов, – резко ответил на ее упреки Дмитрий Николаевич. – И поверьте, сударыня, обстоятельства таковы, что вы вполне можете столкнуться и с гораздо более серьезными неприятностями.

Флора вскочила и дрожащей рукой указала на дверь:

– Подите вон, сударь!

Руднев отрицательно качнул головой.

– Я не уйду, пока вы не ответите на мои вопросы. А если вы откажетесь говорить со мной, вместо меня придет полиция.

– Вы смеете мне угрожать?!

– Ни в малейшей степени, мадмуазель! Я лишь пытаюсь объяснить вам серьезность положения и обозначаю свои намерения. Давайте присядем и поговорим.

Флора еще несколько секунд стояла, дрожа от гнева и испепеляя собеседника взглядом, а потом обессилено опустилась на диван. Дмитрий Николаевич пододвинул стул и сел напротив.

– Для начала, сударыня, – заговорил он теперь уже куда как более мягко, – как вы себя чувствуете после вчерашнего происшествия?

Флора тряхнула головой.

– Я прекрасно себя чувствую! И вообще не понимаю, из-за чего был устроен весь этот вчерашний переполох! Ну ладно Иннокентий Федорович! Он вечно трясется надо мной! Но вы-то?! Он сказал мне, что вы едва в больницу меня не отправили. Глупость какая! Меня просто подточило горе и усталость после сеанса…

– Мадмуазель, вас опоили изрядной