Личный паноптикум. Приключения Руднева - Евгения Якушина

К немалому удивлению всех находящихся в комнате, фамильяр вынул из кармана потрепанную записную книжицу и, бормоча что-то нечленораздельное, принялся ее яростно листать.

– Нет, – твердо заявил он спустя минуту, отрывая взгляд от своих записей. – Вчера все по чести было. А вот третьего дня… Так там с мадам Вельмонт…

– Вы уверены насчет вчерашнего? – перебил Руднев.

– Абсолютно! Я с такими вещами чрезвычайно аккуратен!

– Хорошо, – согласился Дмитрий Николаевич. – Тогда сверьтесь, пожалуйста, со своими записками, не было ли за последнюю неделю или две подложных предсказаний, где бы фигурировала обожженная или покалеченная рука?

Золотцев снова уткнулся в свои записи.

– Нет, – наконец уверенно ответил он. – Было только про руку и сердце. Господин Овечкин хотел повлиять на несговорчивую маман своей возлюбленной…

Дмитрий Николаевич снова оборвал ударившегося в излишние подробности фамильяра.

– Иннокентий Федорович, а кроме вас, кто еще о подобных фарсах договаривается?

– Никто! – возмутился Золотцев. – Как же можно кому-то другому такое тонкое дело поручать?!

– А сама мадмуазель Флора могла бы, так сказать, напрямую заказ принять? – настойчиво продолжал выспрашивать Руднев.

– Да как вы смеете?! – фамильяр вскочил и стиснул кулаки с таким свирепым видом, что Белецкий, все это время продолжавший занимать стратегическую позицию за спиной Золотцева, пихнул его, принуждая сесть, и на всякий случай стал придерживать за плечо. – Вы!.. Вы!.. Вы не понимаете ничего! Она пифия! Настоящая пифия! Все эти спектакли я устраиваю лишь потому, что истинными-то прорицаниями не прокормишься, и толпа эта глупая зрелища требует! А прорицания – это жемчужины! Они редки! Вот я и добавляю интриги!.. Но это делаю я, грешный!.. А она избранная! Она бы никогда!..

У всех, наблюдающих эту сцену, даже у Савушкина, мелькнула одна и та же мысль: если Иннокентий Федорович свои убежденность и негодование сыграл, он был величайшим актером.

– Я не хотел оскорбить вас и, тем более, мадмуазель Флору, – вскинул руки Дмитрий Николаевич. – Простите, если мой вопрос вас задел!

Золотцев еще немного посверкал на Руднева глазами, а после весь его гнев враз перешел в слезы.

– Их яснословие – несчастная женщина! – зарыдал он, утирая глаза уже насквозь мокрым платком. – Она абсолютно одинока! Знать будущее – проклятье! Она из-за этого никого к себе близко не допускает! У нее нет ни единого друга!..

– А враги? – Дмитрий Николаевич снова прервал фамильяра. – Враги у нее есть?

– Ну что вы такое говорите! Откуда?! Их яснословие никому никакого зла никогда не сделала!

– Тогда как вы объясните вчерашний инцидент с вином? – сдержанно суровый тон Дмитрия Николаевича заставил фамильяра испугано замереть.

– Вы уверены, что в вине был яд? – пролепетал он.

– По крайней мере снотворное, – сухо ответил Руднев и спросил. – Кто подавал вино?

– Я, – упавшим голосом ответил фамильяр. – Я и бутылку принес, и на стол подал, и открывал тоже я…

– А кто-то мог что-нибудь незаметно добавить в бутылку, когда она была открыта? – вставил вопрос Анатолий Витальевич.

Иннокентий Федорович отчаянно замотал головой.

– Нет! Я вино открывал при их яснословии. А после уж и Дмитрия Николаевича к ней привел. И из зала она точно не выходила… Галатея мне так сказала.

Руднев и Терентьев обменялись взглядами, и надворный советник спросил.

– У вас есть еще вопросы, Дмитрий Николаевич?

– Нет, – ответил тот.

– Что ж, в таком случае, господин Золотцев, вы можете быть свободны, – чиновник особых поручений подал Савушкину знак, что тот может прекратить записывать. – Однако прошу вас, Иннокентий Федорович, коли надумаете из Москвы уехать, извольте меня предупредить.

Фамильяр растерянно поднялся на ноги.

– Так я могу идти? – неуверенно переспросил он.

– Да, говорят же вам. Идите, – подтвердил Терентьев.

– Я вас провожу, – вызвался Белецкий.

Иннокентий Федорович неуверенно направился к двери, но, не дойдя, остановился.

– А Калисто как? Вы отпустите ее, господин надворный советник? – озабоченно спросил он.

– Сперва показания с нее сниму. Если все, что вы тут рассказали, подтвердится и господин Руднев не станет выдвигать против вас никаких обвинений за учиненную вами над ним насмешку, то никаких причин задерживать ее у меня нет, – заверил Анатолий Витальевич.

Золотцев кивнул и удалился в сопровождении Белецкого.

– И какие у вас, Дмитрий Николаевич, насчет всего этого мысли? – поинтересовался Терентьев, когда дверь за фамильяром закрылась.

Руднев развел руками.

– Я не знаю, что думать! – признался он.

Терентьев нахмурился.

– А про визитную карточку что скажете?

– Мне хочется верить, что это – игра разума, как сказал Белецкий.

– Игра разума, говорите, – повторил Анатолий Витальевич. – Скверная какая-то игра… Как по-вашему, фамильяр тоже игры с нами играет?

– Мне кажется, он в своих играх полностью покаялся, – ответил Руднев. – Я склонен ему верить.

– Как вы тогда объясните все эти предсказания и отравленное вино?

– Объяснение может быть только одно, – жестко произнес Дмитрий Николаевич. – Все на пифии сходится.

Анатолий Витальевич согласно кивнул и приказал своему помощнику собирать бумаги.

Но Савушкин его не услышал.

В голове Савелия Галактионовича в этот момент внезапно появилась версия. Она была зыбкой, но такой яркой, что у младшего делопроизводителя захватило дух.

– Савушкин!.. Савушкин! – резкий окрик надворного советника заставил Савелия Галактионовича опомниться. – Вы что в облаках-то витаете?! С вас еще список ледников. Или уж забыли?

Савушкин с таким рвением кинулся собирать бюро, что едва не опрокинул на протокол чернильницу. К счастью, Анатолий Витальевич этого не заметил, зато заметил консультант, с возмутительно снисходительной улыбкой наблюдавший за Савелием Галактионовичем. Савушкин вспыхнул от досады и смущения, и от этого улыбка на лице Дмитрия Николаевича сделалась шире. Младший делопроизводитель кинул на консультанта враждебный взгляд и, вспомнив, что теперь у него есть версия, удовлетворенно подумал: «А вот мы еще посмотрим!»

Обсудив дальнейшие планы, Терентьев и Руднев решили, что сперва вместе поедут к театральному импресарио, а после разделятся: Анатолий Витальевич отправится допрашивать Калисто, а Дмитрий Николаевич нанесет визит пифии.

По дороге в Нескучный сад, где в Александровском летнем театре была назначена встреча с импресарио, они заехали в Первую Градскую больницу, чтобы встретиться и переговорить с доктором Дягелевым.

До того, как стать патологоанатомом при сыскном управлении, Филипп Иванович служил военным хирургом, прошел всю русско-турецкую войну, а после полтора десятка лет спасал жизни в Лефортовском госпитале. Его внезапный уход из хирургии для большинства его коллег так и остался непонятной эксцентричной выходкой, но сам Филипп Иванович говорил, что нашел в судебной медицине и криминалистике призвание и предназначение. Свою работу он выполнял не в пример другим патологоанатомам с исследовательским запалом и научным рвением, и зачастую его заключения оказывались решающими для выводов