Тихое - Евгений Огнев

Генка сказал тише, чтобы остальные не слышали:

– Тебе бы прилечь. И желательно на больничную койку.

– Да в порядке я, – отмахнулся Сашка, но, когда попытался выпрямиться и вдохнуть полной грудью, скривился. Нет, как минимум ушиб ребра у него точно имеется.

– Пацаны, ходу! – крикнул Вадим.

Генка кивнул и направился к машине. Почувствовал, что его хватают за локоть. Оказалось, это Саня. Все еще кривясь от боли, он сказал:

– Ты вечером зайти обещал.

Генка посмотрел на него удивленно. Пожал плечами.

– Посмотрим, – ответил он. Уже как-то и не хотелось.

* * *

В обратную дорогу за руль пришлось сесть Пашке. Саня еле стянул верхнюю одежду и теперь на ходу осматривал себя. Слева на ребрах расплылось желтеющее пятно. По всему выходило, что оно превратится в огромный синяк. В голове снова и снова крутились слова Залепина.

– Какой такой пацан? – возмущался Пашка. – В смысле, поменяли его? Типа подменили человека или что?

Саня пожал плечами, и тело тут же ответило болью.

– Тоже не понимаю. «Они хотели им Ваську отдать! Ваську на пацана поменяли!» – вот что он прошептал. Дважды успел повторить, прежде чем вы его от меня оттащили.

– Фигня какая-то, – подытожил фотограф. – Ты видел его? Накачали его по самое здрасьте-приехали, он вообще вряд ли хоть что-то соображал. И в словах его смысла не больше, чем в марафонах желаний.

– Только вот, Паш, все происходящее тоже бред. В смысле, дай мне хоть одно внятное объяснение: на кой бы Богданову стреляться? Ну чего он так испугался? Что мы его на взятках поймаем? Что вскроем кучу нарушений в колонии? Да не стал бы он из-за такого свои мозги по стене разбрасывать. Нет, тут что-то… что-то прям настолько стремное, что нам даже в голову прийти не может. А если так – любая чушь может оказаться не совсем чушью.

– Твою ж, философ ты пришибленный, – огрызнулся Пашка. – Ну как это понять – в подвале Ваську поменяли на пацана? Типа Васька стал пацаном, а пацан Васькой? Типа как в «Без лица»?

– Ну не, я не думаю, что вот буквально их поменяли. Но, может… – Саня пытался придумать, что мог означать этот обмен, но сдался. – Да черт его знает.

На подъезде к Тихому их уже ждали. Не прятались, да и зачем. Полицейский бобик, единственная машина полиции в Тихом, стоял прямо посреди дороги. Оттуда вышли трое мужчин в форме и человек в выцветшей рубашке. И хотя был Иван Иваныч на голову ниже окружающих и в целом смотрелся невзрачно, именно он внушал страх.

Бить журналистов начали почти сразу, как они вышли из машины. Фээсбэшник наблюдал, как полицейские методично вколачивают в журналиста и фотографа новые синяки и ушибы. Ни он, ни трое ребят в форме не произнесли при этом ни слова.

* * *

Ирина поймала дежавю. Или оно ее, тут как посмотреть.

Сколько раз она сидела вот так, в комнате напротив зеркала? В своей квартире… Хотя квартирой это, конечно, назвать нельзя – четвертая часть барака, как и у большинства жителей поселка. Только вот ее четвертушка получше многих. Все-таки чисто, кровати новые, не старинные диваны, насквозь провонявшие за три-четыре поколения писавших на них детишек. На стенах – красивые виниловые обои, на полу – ламинат, а не грязная фанера под пыльным ковром с прожженными дырами. Телевизор у нее висел с плоским экраном – не у всех в Тихом такой есть. У них с Маришкой имелся ноутбук, на кухне – микроволновка. В общем, по меркам поселка, жила она неплохо. Но стены давили на Ирину так, будто были проржавевшими прутьями клетки, ей было душно и тошно от осознания, что, как и большинство местных, ее может ждать незавидная участь: родиться, прожить и умереть здесь. Отчего-то последнее страшило больше всего. Умирать в Тихом не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Снова она сидела и готовилась идти к мужчине. Сколько раз уже это было? Сотни?

Мужчины, с их глупой похотью, были одним из немногих способов сделать жизнь в Тихом сносной. Один привез обои, другой пришел поклеить, третий откуда-то притащил и уложил пол. За такое она с ними не спала – деньги были нужнее. Но все ее мужчины чувствовали – той жалкой пары тысяч, что они предлагают ей за близость, никогда не хватит, чтобы по-настоящему рассчитаться с ней. И такое происходило даже с матерыми любителями любви за деньги. С теми же дальнобоями, которые за свой век переспали с кучей придорожных проституток и, уж конечно, никогда не думали ни о каких обязательствах перед ними. Но с Ириной для них все становилось по-другому. Они словно чувствовали, что должны хоть как-то и чем-то возместить ей, будто знали, что забирают у нее нечто, за что деньгами не расплатиться. И потому тащили ей всякое, помогали, выручали.

Все было, как сотни вечеров до этого. Легкими привычными движениями она подводила глаза. Как-то одна знакомая сказала Ирине, чтобы та открыла кабинет визажиста в Тихом. А что? Краситься она умеет как никто, это правда. Другие женщины в поселке вообще не понимают, что делают. Ни глаза толком подчеркнуть, ни губы красиво выделить. Наштукатурят себя так, что косметика с них чуть не сыпется, вот и весь марафет. Иные и вовсе не красились никогда.

Так что да, идея такого кабинета была недурной. В праздники можно было хорошие деньги делать. Только вот ни одна тетка к Ирине не пойдет. Тетки Тихого Ирину ненавидели от и до, и все подряд, за парой редких исключений. Ну и фиг с ними. С их мужиков она все равно в итоге больше имеет.

Сотня таких вечеров перед зеркалом сплелись в один и вызвали это странное ощущение. Дежавю. Разница была только в том, что обычно Маришка не сидела тихой мышью, бесцельно уставившись в пространство. Обычно она смотрела телик, играла на компьютере или вилась ласковой змейкой, упрашивая маму остаться и не уходить никуда на ночь глядя.

Но не сегодня.

– Мариш, ты как себя чувствуешь? – спросила Ирина.

Девочка нехотя отвернулась от стены и посмотрела на маму. Пожала плечами. И снова вернулась к бесцельному просмотру пустоты. Ирине стало не по себе. Дочь выздоровела – это точно, голова зажила, остался лишь едва заметный шрам. Но это физически.

– Мариш?

– Все хорошо, мам, правда. – Девочка улыбнулась.

И Ирина успокоилась. Это ее Маришка, та же, что и была всегда. Она не изменилась. Просто еще не