Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

жажду, прежде чем удалиться в опочивальню, что подарил мне дед. Будуар мой был роскошен, сплошь красное дерево и полированная кожа, затейливая кровать с балдахином, достаточно большая, чтобы в её сердце потерялось стадо сосий. Я медленно сел, морщась от света.

— Семеро Мучеников… Который час?

— Около полудня. — Мадемуазель Одетта метнула мне поддразнивающую улыбку, подвязывая занавеси. — Добрый брат Лаклан послал меня поглядеть, дышишь ли ты ещё.

Я застонал, пульс утихал, сон таял в мрачном свете дня. И всё же тот запах держался, та кровь, прекрасная, сводящая с ума, горящая в нутре так ярко и явно, что я проверил кожу, не вправду ли те красные дожди меня вымочили.

И, моргая снизу вверх на служанку, хлопотавшую у драпировок, я медленно осознал.

У юной мадемуазель Одетты была лунная пора.

Эта мысль послала непрошеный трепет по коже, вниз по покалывающему хребту, и осела гудением у меня в чреслах. Я закрыл глаза от вида её, голова всё ещё гудела после загула, силясь не думать, как легко было бы…

— Идёмте, шевалье, ваши товарищи ждут.

Служанка стянула с меня одеяла, намереваясь поднять с постели. Игривая улыбка скривила её губы и раскрылась в ахе, когда она поняла, что я сплю под ними нагой. Пока она, запинаясь, извинялась, взгляд Одетты уплыл ниже, и горячий румянец залил её щёки. Запах её крови наполнял комнату, в конце концов, а состояние моё стало несколько…

— Воодушевлённым? — спросил Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец пригубил вино, смущённый.

— Весьма.

— Грубоватое пробуждение во всех смыслах.

Габриэль фыркнул.

— Я-то уж точно так подумал. Но, когда Одетта увидела, что ждёт под теми покрывалами, она не отвела взгляд, как я ожидал бы. Вместо того взгляд её задержался, впивая рисунки на моей коже, шрамы и мышцы, вверх, вверх, к глазам, что теперь смотрели на неё.

— Не возражаешь? — спросил я, подняв бровь.

— …Нет, — просто ответила она.

— Это всё, мадемуазель? — спросил я, уже хмурясь.

— Если вам угодно. — Тёмные глаза пронзили мои, её запах целовал мне язык. Взгляд мой метнулся к её горлу, украшенному чёрной шёлковой лентой и золотым медальоном.

— Мне было бы угодно, — рыкнул я. — Au revoir22, мадемуазель Одетта.

— Au revoir, шевалье.

С безупречным реверансом Одетта выскользнула из моего будуара, лазурное платье шелестело, как старая летняя листва. Я всё ещё чуял её, слышал её пульс, что участился, когда она вновь сунула голову в дверной проём, глянув на золотой колокольчик на моём прикроватном столике.

— Звоните, коли будет нужда.

Жан-Франсуа цокнул языком, перевернув новый лист в томе.

— Жадная маленькая потаскушка.

— Я уже говорил тебе, летописец. Людей влечёт к тьме внутри бледнокровок. Точно так же, как их влечёт к вампирам, что нас сотворили. Одни нас презирают, другие обожают, но никто не остаётся равнодушным. И не то чтобы я бренчал на собственной лютне, но я был своего рода легендой.

— И всё же. Добрая мадемуазель вела себя довольно бесстыдно, oui?

— Кому бы говорить, мать твою, вампир.

— Вообще-то мне, — сказал летописец, разглаживая страницу.

— Ты ценишь плоть дешевле воды, — нахмурился Габриэль. — Ты вчера дал мне Дарио. Предлагал и Мелину. Ты, без сомнения, переспал с каждым рабом, что тебе служит, и с радостью предложил бы их всех мне, реши ты, что тебе выпадет шанс поглядеть. Или поучаствовать.

Маркиз усмехнулся.

— Ты говоришь, как моя мать. Но в одном ты заблуждаешься. Ибо, хотя я и впрямь безнадёжный гедонист, мне за это нисколько не стыдно.

Жан-Франсуа обмакнул перо, постучал золотым кончиком о край бутылочки.

— …Это предложение, кстати, ещё в силе.

Габриэль стиснул зубы, пригубил вино. Взгляд Жан-Франсуа уплыл к полоске света под дверью камеры. К тени женщины, притаившейся снаружи.

— Жаждешь?

— Я вышел чуть позже полудня, — продолжал угодник-среброносец. — Свежевыбритый и хорошо отмытый после месяцев нескончаемой грязи. Лаки был внизу, Шарлотта расхаживала рядом, и глаз её встретил мой, когда я спускался по парадной лестнице. Кузина по-прежнему была одета как воин: длинный сюртук женского кроя, бриджи, а не юбки, волосы струились до пола. Лоб её всё ещё был отмечен пеплом, и она держала длинный свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.

Я кивнул.

— Доброго утра, дама де Леон.

— Полдня прошло, — нахмурилась Шарлотта. — Я уж начала думать, что ты мёртв.

— Отсюда чувствую твоё разочарование.

— Та ещё гулянка вчера, брат, — улыбнулся Лаки. — Как голова?

— Всё ещё на плечах. — Я глянул на кузину и отхлебнул из фляги — последнее из винного шкафа наверху. — Ты сопровождаешь нас в La Forge de San Javon?

Шарлотта кивнула, передавая свёрток.

— Месье Са-Исмаэль уже там.

Развернув промасленную ткань, я увидел, что это Пьющая Пепел, уютно устроившаяся в потрёпанных ножнах. Мы не разговаривали несколько дней, и я медленно вытащил её, гадая, встретят ли меня песни или вопли. Но голос её отдался в голове, серебряный, мягкий, точно со сна.

«Доброго утра-утра-утра, Габриэль…»

— Светлого рассвета, Пью. Всё хорошо?

«Всё прекрасно-расно-расно, друг мой».

— Мы несём тебя в горн. Батист сделает тебя целой. — Я двинулся было вложить её обратно в ножны. — Скоро тебе станет лучше, обещаю.

«Нет-нет, не гаси меня ещё. Мы больше не-не-не разговариваем, д-д-друг мой. Солнце сияет. Воинство поёт. Пройдись со мной, как мы некогда хаживали в чертогах света и любви».

— Как угодно. — Подняв бровь, я глянул на Шарлотту. — Веди, мадемуазель де Леон.

Мы с Лаки последовали за кузиной через замок, мимо львиной ливреи и доспехов прекрасной работы, к надвратной башне у тыла замка. Широкая дорога сбегала длинными зигзагами по склону утёса, ведя к городу внизу. Свет мертводня был мрачен, воздух влажен, как гульфик обжоры, но всё же Леон был зрелищем на загляденье. Порт — это склады, таверны и длинный дощатый настил, флотилия рыбацких лодок качалась у его пирсов, суровый форт, ощетинившийся пушками, нависал над тёмными водами. Но я заметил, что большинство зданий вдоль кромки воды были новыми, а известняк в центре города местами темнее — всё ещё в пятнах с тех пор, как кузина сожгла те вампирские выводки дотла.

Пьющая Пепел пела гимн у меня в голове, пока Шарлотта вела нас вниз по дороге утёса и через благородный квартал, где люди сновали по своим