Ариец поневоле — 1 - Петр Алмазный

у девушек был свой роттенфюрер. Такая крупная очкастая толстушка Хельга с толстой косой, скрученной на затылке в какой-то калач, и с пышной грудью. Красавицей она явно не была, но, когда Аксельбаум вручил ей свой букет, неожиданно зарозовела лицом и послала в сторону нашего ефрейтора такой взгляд, что я думал, в нем дырка образуется в виде сердечка.

А вот воспитанницы были как на подбор — стройные, симпатичные, обаятельные чистотой и прелестью юности. Все блондинки. Только моя…

Ах вот как! Она уже моя⁈ Я мысленно усмехнулся.

Ангела была на самой грани арийской внешности. Темно-каштановые волосы, глаза цвета северного моря. И что-то самую малость восточное в лице! Чуть-чуть, но есть. Вот это и придавало ей неповторимый шарм.

Директриса предложила нам пройти в зал за стол, и я с большим сожалением выпустил ладошку девушки из своей руки.

Встреча началась с чаепития. Нас усадили за длинный стол, накрытый белоснежной скатертью с приборами. Начались разговоры. Самые благопристойные. Про успехи в учебе, про успехи в спорте, про успехи в труде. Чай нам подали с печеньями, испеченными самими воспитанницами. Варенье — тоже их производство.

Мы выпили чай, разом встали и поклоном поблагодарили гостеприимных хозяев.

— Ну, теперь танцы⁈ — подал голос Клаус. И тут же словил на себе суровый взгляд очкастой командирши. Не угадал.

Сначала нас отвели в кабинет домоводства, где девушки показали нам свои вышивки и гобелены. Потом в музыкальную комнату, где одна из девушек по имени Барбара села за рояль, а остальные выстроились и спели прекрасную старинную балладу про рыцаря, спешащего в свой замок из Крестового похода.

Пели они хорошо, но я слышал только один ангельский голосок. Ее — Ангелы.

И тут…

Я ощутил мысленный посыл. И уловил мгновенный взгляд из-под пушистых ресниц. Был или нет? Был! Я это точно почувствовал! Значит, ошибки нет. Мгновенная симпатия. Можно сказать, телепатическая связь.

Это было какое-о помутнение! «Пашка, ты что, влюбился⁈ — сказал я сам себе. — Опомнись, тебе сорок лет. У тебя дочь старше этой Ангелы». Но ничего с собой я поделать уже не мог.

— Кавалеры, предложите дамам руку, мы идем на прогулку в сад, — сообщила директриса.

Конечно, я немедленно двинулся именно к ней, к Ангеле, но… Но мне пришлось предложить руку госпоже директрисе, которая подозвала меня не терпящим возражения жестом. Так с директрисой под руку мы и вышли из особняка.

— Друг мой, — сказала директриса мягко, когда мы спустились по мраморной лестнице на посыпанную кирпичной крошкой дорожку, — я бы хотела вас спросить. Признаюсь, я весьма впечатлена вашим недавним выступлением там, в вашей школе. Вы удивительно точно описали моего друга… моего жениха Эрика Грабе. А можете вы рассказать о нем что-то еще? К примеру, что он делает сейчас?

Глава 14

Дамы приглашают кавалеров

Я обернулся, с сожалением отметил, что Ангела идет под руку с Феликсом Шульцем. Он ей что-то торопливо говорил, и она улыбалась. Коварная изменщица!

— Мне очень жаль, фрау Эмилия, но увидеть вашего жениха мне помогло одно очень редкое средство, — сказал я. — Без него я вряд ли могу вам…

— Да-да, я знаю, — фрау Эмма достала из сумочки золоченую коробочку. Обычно в таких хранят пудру, но директриса достала из коробочки уже знакомую мне лепешку. — Мы тоже иногда практикуем это восточное средство. Ну что, попробуете? Я хочу знать, где он, что сейчас с ним, о чем он думает… Думает ли он обо мне?

Я кивнул.

— Опять попробуем по брошке?

— Есть еще и это, — она протянула мне шелковый платок с вышитой монограммой «EG».

Мы подошли к беседке на берегу крохотного озерца, я проглотил пилюлю и взял в руку платок.

Это средство было похоже на те, что давал мне доктор Вебер, но и одновременно — совсем другим. Сначала так же изменился мир — стало больше цветов, звуков, пространства. И вид перед глазами изменился. Однако человека с щеголеватыми усиками я не увидел. Я словно сам стал им, пилотом Эриком Грабе. Я сидел в тесной кабине самолета на месте инструктора-наставника и мысленно материл бестолкового курсанта летной школы, который в третий раз заходил на посадку и не мог правильно сбросить скорость. Того и гляди — угробит нас обоих. Что делать? Взять управление на себя и посадить самолет? Или дать недоумку еще шанс? Был бы простой курсант, я так бы и сделал. А еще надавал бы оплеух неумехе. Но нельзя. Это племянник какого-то важного фашиста, близкого к Муссолини. К тому же — граф. Такому особо не надаешь, итальяшки очень обидчивы…

Самолет летел на приличной скорости, очень быстро снижаясь. Я уже мог разобрать внизу под крыльями самолета бесконечные ряды виноградных лоз, уходящие прямо в горы. Внизу — узкая полоса аэродрома в горной долине. И она уже очень близко. Я понял, что и в это раз посадка не получится и взял управление на себя. Потянул штурвал, прибавил газу, «Ме-109» свечкой взмыл в небо.

Самое удивительное, что это я, именно я взял штурвал на себя. Черт! Я никогда не летал. Я вообще высоты боюсь. Но сейчас я уверенно набирал высоту, пребывая в каком-то восторге. Пилот занервничал. Видно, я взял штурвал на себя слишком круто. Как бы не свалиться в штопор. Я поспешно вернул управление телом и сознанием обратно. Эрик Грабе быстро выровнял полет и послал машину на разворот, садиться. Видно, сам офигел от своих действий. На сегодня с него хватит. Сейчас сядет и сразу выпьет большой бокал холодного красного вина. Очень большой бокал! Струйка пота стекла по моей щеке из-под кожаного летного шлема.

— Пауль, Пауль, — услышал я откуда-то сверху.

Я поднял голову. Вместо прозрачного фонаря самолета — потолок купола беседки. И встревоженное лицо фрау Эммы. Я сидел на лавке в беседке, крепко сжимая платок и держа его обеими руками, словно штурвал. Очнувшись, непроизвольно провел платком по щеке, мокрой от пота. Ну и видение!

— Ну что, Пауль? — обеспокоенно смотрела на меня директриса.

— Цел ваш Эрик, — сказал я, возвращая почти промокший насквозь платок. — Жив и здоров. Учит курсантов летному делу где-то в Италии.

— А он думает… обо мне? — снова покраснела щеками директриса.

— В данный момент он думает, как бы ему приземлиться без аварии, — не стал я щадить чувств дамы.