Путь домой - Гавриэль Савит

В конце проулка кто-то преграждал им путь.

Блюма попятилась, закрыла рот рукой, но с улицы уже послышался голос солдата:

— Кто тут?

Человек в конце проулка, мыча, шагнул вперед.

Попались.

— Чего ты ждешь? — прошипел Маммон из коляски. — Заплати ему.

— А это еще кто? — с ужасом прошептала Блюма.

Йегуда-Лейб нетерпеливо отмахнулся:

— Владыка Маммон, вечно алчущий. Неважно.

— Кто-кто?

— Потом объясню.

Человек в конце проулка снова замычал. Воняло от него ужасно.

— Что делать? — воскликнула Блюма.

— Сюда! — заорал солдат с улицы, и сапогн загрохотали ближе.

— Говорю же, заплати ему, — повторил Маммон.

И тут Йегуда-Лейб распознал запах.

Это же Мотке! Вечно пьяный перевозчик из их местечка. Из Тупика.

— Мотке! — позвал он.

— Мотке, откуда ты взялся? — прошептала Блюма.

Мотке издал невнятный звук — то ли пытался объяснить, то ли просто откашлялся.

— Не тратьте времени, — вмешался Маммон, — заплатите ему, и дело с концом.

Как бы соглашаясь с ним, Мотке протянул раскрытую ладонь.

— У меня нет денег, — сказала Блюма.

— Ну и у меня тоже, — вздохнул Йегуда-Лейб.

Вообще-то у него в кармане лежала странная монета, подаренная темным незнакомцем, — но он о ней совершенно забыл.

— Веселое дело, — пробормотал Маммон.

Топот сапог был уже совсем близко.

— А у вас? — спросил Йегуда-Лейб. — У вас же наверняка что-то есть.

— Здесь нет, — ответил Маммон. — Ав долг он не пустит.

Три темных фигуры пробежали мимо поворота, но один из солдат все же вернулся и заглянул в проулок.

Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.

— Эй, давайте сюда! — заорал солдат.

Чтобы протиснуться в узкий проулок, ему пришлось повернуться боком и руками нащупывать путь.

Впереди — раскрытая ладонь, позади — тянущиеся пальцы.

— Мотке, — в ужасе завопил Йегуда-Лейб, — Мотке, мы же из Тупика!

— Тууупикх… — забормотал Мотке.

Двое других солдат уже протискивались в проулок.

— Хватай их! Держи!

— Ну да, Мотке, Тупик, — убеждал его Йегуда-Лейб. — Там община, и мы все платим тебе жалованье.

— Хрррыхм… — произнес Мотке.

— Мы тебе уже заплатили.

— А! — обрадовался Мотке. — Ага! Туууупикххх…

Он низко поклонился, повернулся, словно дверь распахнул, и дал им пройти.

На второе кладбище Блюма выскочила первой, за ней Йегуда-Лейб с коляской.

Все здесь было как прошлой ночью — холодно, пусто, безжизненно. Но теперь кладбище не ограничивалось кирпичной оградой, а простиралось так далеко, как видел глаз. Вдали из-под снега там и сям торчали надгробия, а высоко над головой небо постепенно меняло свой цвет: серый день переходил в лиловые сумерки и дальше в черную ночь, царившую в Дальнем Краю.

Блюма обернулась посмотреть, не бегут ли по пятам солдаты-мертвецы, но никого не было. Солдаты, проулок и даже перевозчик — все осталось далеко позади.

Йегуда-Лейб с облегчением выдохнул.

— Поторапливайтесь, — велел Маммон. — Понятия не имею, чем ты так разозлил генерала Думу, но рано или поздно он тебя настигнет.

Две пары глаз — зоркие и затуманенные — встретились над головой сидящего в детской коляске демона.

Дул холодный, пронзительный ветер, и Йегуде-Лейбу казалось, что его шею царапает пара когтистых лап. Где же он оставил свой шарф?

— Ну что, — сказал он, — пошли?

— Да, — вздохнула Блюма, вглядываясь в темную даль. — Идем.

Далеко позади вызванивали городские колокола, а они направились вперед, в лиловый сумрак.

*

Падал снег. Колокола в старой церквушке на холме звонили и звонили, и на первом жабинском кладбище проснулся тот, кто спал в пустой могиле.

Темный Вестник со стоном перекатился на спину и заморгал.

Тысячу лет, не меньше, не удавалось ему проспать целую ночь. Но он все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Бледно-серый свет угасающего дня резал глаза, а колокола неумолчно отдавались под черепом оглушительным звоном.

Головная боль — это очень мягко сказано.

Что же случилось?

Темный Вестник стонал и ворочался в могиле, снег присыпал складки его черного одеяния, а память потихоньку возвращалась.

Холодная стеклянная бутылка. Обжигающая нутро жидкость. Улыбающиеся лица. Песня. Танец.

Но что-то еще. Страх или дурное предчувствие. Тяжесть вины.

Что же случилось?

Темный Вестник с трудом встал и, шатаясь, выбрался из могилы. Его тошнило, голова раскалывалась. И едва ему удалось чуть-чуть прийти в себя, как вкрадчивый голос неподалеку произнес:

— Преподобнейший!

Темный Вестник сжал голову руками. Ну пожалуйста, не надо кричать, сделайте такую милость…

— Преподобнейший! — повторил Велиал, легко лавируя между надгробиями. — Я так счастлив, что вас тут застал. Я только хотел…

— Велиал, — сказал Вестник, — умоляю, потише.

— Конечно-конечно, преподобнейший! Но я должен вам сообщить…

Темный Вестник вздохнул.

— Позже, прошу тебя; я не в состоянии…

— Но произошло нечто воистину ужасное. Воистину ужасное!

— Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.

Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.

Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?

— Но, преподобнейший… — прошипел Велиал.

— На сегодня все, — объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.

Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.

Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?

Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось — что-то серьезное. Ужасное.

Но что?

Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.

Крутом было пустынно.

В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.

Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…

Что же это было?

Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.

Пусто.

Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.

Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей — распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.

Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.

— Прости, пожалуйста! — произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.

На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.

— Прости, что беспокою, — сказал он, — но нам нужен десятый человек для миньяна.

Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.

— Псалмы, — пояснил хасид и показал на окно наверху. — Молимся за Ребе.

И как молния сквозь снежный буран,