Путь домой - Гавриэль Савит

Маммон, — мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.

Йегуда-Лейб покачал головой.

— Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.

Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.

Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.

Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.

Смерть.

Смерть всегда возвращается.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.

— Блюма!

Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.

Глаза ее расширились.

— Что?

Йегуда-Лейб протянул руку.

— Идем.

И они медленно побрели по снегу.

— Ты как?

У Блюмы брызнули слезы.

— Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!

Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.

— У меня просто нет выбора.

— Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.

— Можно, — согласился Йегуда-Лейб, — но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги — от нее не убежать.

Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.

— И потом, мне еще столько надо узнать…

— Что именно? — спросила Блюма.

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?

Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…

А получилось только пожать плечами:

— Все.

— Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, — сказала Блюма. — Знаешь, каково это?

Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.

— Кажется, да.

— И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?

— Я именно это и делаю, — сказал Йегуда-Лейб.

— Я тоже, — тяжело вздохнула Блюма.

Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой — крепко зажмуренный.

— Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.

И тут воздух прорезало яростное шипенье.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Маммон приподнялся в коляске.

Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.

— Что это? — глаза девочки широко раскрылись.

Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.

— Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.

Блюме сделалось не по себе.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Маммон. — Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?

Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.

— Отлично, — сказал Маммон. — Тогда вперед.

*

Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.

Но только поначалу.

Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных — мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.

Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.

Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.

Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.

Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.

Он опустил голову и толкнул коляску.

Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.

Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.

Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.

Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.

И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.

Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.

— Блюма? — прошептал он.

Висельники насторожили уши.

Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.

Нужно хранить молчание.

Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.

Конец леса.

Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.

Но что-то было не так. Все глухо затихло.

Блюмы здесь нет. Где же она?

Йегуда-Лейб испуганно обернулся.

Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.

Где же она? Где Блюма?

Маммон в коляске шепотом предупредил:

— Тсс…

Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?

— Блюма! — крикнул он. — Блюма!

В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.

Блюма!

Блюма!

Блюма!

Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.

Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.

Долгая и страшная тишина.

И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.

Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.

Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.

*

— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.

— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.

— И что ты сделал? Заорал во весь голос!

— Заорал.

— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.

Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:

— Не надо мне угрожать.

— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.

— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.

— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.

— Это не ошибка.

Йегуда-Лейб