Ариец поневоле — 2 - Петр Алмазный

Лавка была так себе. Как и сказал доктор Баумайстер — разная дребедень. Много деревянных моделек «Санта-Марий» скверного качества и глиняных Колумбов, ярко раскрашенных. Маски тоже были. Страшные, раскрашенные, с клыками я, следуя советам доктора Баумайстера, сразу отверг. Но в ящике у прилавка я заметил пару неброских деревянных масок с узкими щелями глазниц. Я протянул пять марок, хозяин сразу завернул мне обе, да еще прибавил бонусом какие-то бусы из ракушек.

С бумажным пакетом, перетянутым бечевкой я вышел из лавки, грустно посмотрел в сторону шхун. Там, кажется, ничего не изменилась. «Луиза» так же продолжала покачиваться на легких волнах.

Я вздохнул и собрался уж оседлать велосипед, чтобы ехать домой, когда услышал сзади тихий голос.

— И куда ж ты собрался?

Я резко обернулся. Рыбак в альмоселе — брезентовом плаще с капюшоном, со стопкой пустых корзин для рыбы. Чего это он капюшон понял? Жарко ведь. И тут я понял — зачем. Из-под капюшона блеснули знакомые глаза и белозубая улыбка. Летчик Лапшин! Он!

И только тут я сообразил, что спросил он по-русски.

— Ты брось башкой-то крутить, — добавил Лапшин. — Вон видишь, «Кармен» пары разводит? Давай туда. А велик свой давай оставим вон у той лавки. Не переживай, там тоже сувениры и прочая дребедень, но там за ним приглядят.

Едва я перепрыгнул на борт шхуны, Лапшин бросил корзины на палубу, схватился за канат и «отдал концы». Шхуна, бойко тарахтя мотором, двинулась к противоположному берегу.

— Давай, давай, — поторопил меня летчик, подталкивая к двери кубрика.

Я нащупал ногой лестницу, спустился по узкому коридору в тесное, темное помещение с единственным иллюминатором нал столом.

— Ничего, ничего, — сказал Лапшин, размещаясь на лавке. — В тесноте, да не в обиде. Садись, покатаемся.

— Слушай, а почему тогда в записке была «Луиза»? — спросил я.

— Так мы с тобой не за одной партой сидели. Познакомились при странных, так сказать, обстоятельствах. Мало ли кто за тобой мог прийти. Нужно было присмотреться. Садись, говорю. Нам еще долго плыть. Вернее — идти. Плавает сам знаешь, что.

Признаюсь, русская речь звучала сейчас как музыка. И воспринималась очень легко. Вот теперь я точно понял разницу. Услышанную немецкую речь я сразу переводил на русский. Легко, почти моментально, без всяких затруднений, но переводил. Так же, когда говорил сам. Сначала выстраивал фразу по-русски, потом озвучивал по всем правилам немецкого языка. Подлежащее, сказуемое, второстепенные… Отсюда и паузы между предложениями, вот, даже Лотар заметил, что я порой торможу…

— А куда мы плы… идем?

— Да так, небольшая речная прогулка, по пути прихватим одного человечка. Но сначала дай-ка руку тебе пожму и обниму. Как ни гляди, а спас ты меня. Я ж не особо верил, честно говоря, что получится. А вот гляди ж ты, получилось.

Лапшин меня обнял и пожал оуку. Пожатие у него было крепкое, а пахло от него солью и рыбой. Видимо, из-за куртки.

— И не только сам улетел, а крупную птицу увел, — добавил он не без гордости.

— Да! — обрадовался я, снова опускаясь на лавку. — Как это у вас получилось? Они ж там все, весь аэродром трижды прочесали!

— Все, да не все! Когда наши на очередной заход зашли, все в стороны разбегаться, а я велик бросил и к самолетам. Ручка под задним колесом, верно? Залез в который с альбатросом.

— Но они же в самолеты тоже заглядывали, осматривали.

— Только снаружи. А я в хвост залез, на место пулеметчика. Там дверь отдельная, там и заперся. Они там втихаря контрабанду перевозили. Тесно, но ничего, пересидел. А под утро… Немцы — народ к порядку привыкший. У них даже батареи подключенные на ночь оставляют. Завелся тихонечко и улетел. Наши встретили… Я им про тебя рассказал, не поверили сперва. Но факт. Все ты точнехонько указал, и день, и час, потому и операция удалась. Особенно — 22.

— А это что? Я думал, позывной.

— Да, и позывной, и еще кое-что. Это мы с моим ведущим товарищем Семиным это еще в летной школе придумали. Двумя парами на самых малых высотах. Прям над землей. Рисково, конечно, но сработало. Главное, что они не ждали.

— Касаясь колесами верхушек деревьев, — вспомнил я очень образную фразу.

— Точно!

— О! Кажется, встретились, — сказал он, прислушавшись к происходящему сверху.

Шхуна сбавила ход и остановилась. Кажется, к нам пришвартовалось еще какое-то судно. Наверху раздался какой-то шум, голоса, говорили по-испански. Дверь сверху открылась, в кубрик спустился человек. Тоже в альмоселе с поднятым капюшоном. Капюшон он сразу опустил, но стал так, что лица его я в сумраке почти не разглядел. Тогда как мое лицо в свете иллюминатора было хорошо ему видно.

— Ну, вы поговорите, а я посмотрю, — сказал Лапшин и поднялся наверх. Мы остались одни.

— Ну здравствуй, мил человек, будем знакомы, — протянул мне руку вновь прибывший.

— Пауль, — представился я. А вас как называть?

— Хосе. Товарищ Хосе. Мы все здесь немножко Хосе, так что — не ошибешься. А вот кто ты такой в самом деле будешь, Пауль Зильбер? Откуда так русский хорошо знаешь?

Самое ужасное было, что всю правду я сказать не мог. Нет. Не получится. Не поверит он, что прибыл я из будущего, провалившись в дырку в нацистском замке. Как бы убедительно я это не рассказывал. Поэтому я озвучил версию, которую придумал и не раз репетировал перед сном.

— Мама у меня русская.

— Так ты из беляков?

— Нет, она учительницей была в Харькове. Когда немцы уходили, отец взял ее с собой. У них любовь была. Родился я уже в Берлине, в двадцать первом, языку она научила. Песенки на русском пела, книжки читала, сказки Пушкина.

— И где же матушка теперь?

— Умерла, туберкулез. Отец тоже. От ран.

— Сирота, значит… Сочувствую. Не знал, извини. Теперь главное — что ты хочешь?

— Принести пользу родине. России.

— Я умышленно не сказал: «Советскому Союзу». Русский мальчик, выросший в дали от родины, и не видевший ее никогда, сказал бы именно так — России.

— Добре, — сказал Хосе. — А здесь что делаешь? В смысле, в Испании.

— Нашу школу сюда перебросили.

— А зачем?

— Это долгий рассказ.

— Ну ты уж постарайся, не