Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

лежал снег, но не белый, а чёрный. Сосульки, свисавшие с тёмных карнизов, были чёрными. На грунтовых дорогах под ногами хлюпала чёрно-серая каша, а сверху нависала плотная пелена чёрного воздуха, словно в меркнущем дневном свете колыхались миллионы крохотных мотыльков. Мимо нас проходили мужчины и женщины в чёрных пальто и платках; они волокли тяжёлые тележки или вели за руку детей, и лица у этих людей тоже были угольно-чёрными. Уже в центре деревни я обнаружил, что мы шагаем по слою пепла и сажи толщиной не меньше четырёх дюймов. В Южной Америке и в других местах мне приходилось видеть действующие вулканы — пепел и ночное небо там выглядели так же.

— Это… как правильно называть… завод автопокрышек. — Раду Фортуна жестом указал в сторону промышленного комбината, занимавшего почти всю долину, словно распластавшийся на земле дракон. — Он делать чёрный порошок для резиновых изделий… работать круглосуточно. Небо здесь всегда такое… — Фортуна горделиво обвёл рукой чёрную мглу, которая окутывала всё вокруг.

Карл Берри закашлялся:

— Бог мой, как же тут можно жить?

— Тут не жить долго, — ответил Фортуна. — Большинство старых людей, как вы и я, у них отравление свинцом. У деток… как это по-вашему… всё время кашлять…

— Астма, — подсказал Берри.

— Да, маленькие детки болеть астма. Рождаться с сердцем… вы называть это… деформатированное?

— Деформированное, — поправил Берри.

Я остановился в сотне ярдов от чёрного забора и чёрных стен завода. Деревня позади нас напоминала карандашный эскиз в чёрно-серых тонах. Сквозь закопчённые сажей окна не пробивался даже свет ламп.

— Фортуна, почему это «мой» город? — спросил я.

Он вытянул руку, показав на завод. В линиях его ладони уже чернела сажа, манжет белой сорочки стал серым.

— Чаушеску больше нет. Завод больше не производить шины для Восточной Германии, Польши, Советского Союза… Вы хотеть? Хотеть делать вещи для вашей компании? У нас нет… как это вы говорить… надзор за охраной окружающей среды, нет запрет на вредное производство… вы бросать отходы куда угодно, делать всё, как вам угодно. Вы хотеть?

Я долго стоял на чёрном снегу и, наверное, простоял бы ещё дольше, если бы гудок поезда не возвестил, что до отправления осталось две минуты.

— Возможно, — сказал я. — Но только возможно.

Мы побрели по пеплу назад.

Назавтра Дон Уэстлер, отец Пол, доктор Эймсли, Карл Берри и наш нобелевский лауреат, профессор Леонард Паксли, рейсом компании «Таром» улетели из Сигишоары в Бухарест. Я остался. Утро выдалось пасмурное: тяжёлые тучи, бежавшие над долиной, окутывали горные хребты рваной туманной дымкой. Серый камень городских стен с их одиннадцатью башнями сливался с серым небом, накрывая средневековое поселение плотным куполом мрака. Закончив поздний завтрак, я наполнил термос, пересёк старую площадь и одолел сто семьдесят две ступеньки крытой Лестницы Школяров[21], что вела к дому на Музейной площади. На железных дверях винного погреба висел замок, узкие двери первого этажа были забраны тяжёлыми ставнями. Старик, сидевший на другой стороне улицы, рассказал, что ресторан уже несколько лет закрыт, что власти собирались превратить этот дом в музей, но потом решили, что иностранные туристы не захотят платить валютой за осмотр какой-то развалюхи, пусть даже и той, в которой пятьсот лет назад жил Влад Дракула. Иностранцы предпочитали большие старинные замки на сотню миль восточнее, поближе к Бухаресту, — замки, построенные несколько веков спустя после исчезновения Влада Цепеша.

Я снова перешёл улицу, дождался, пока старик покормит голубей и уйдёт, а потом отодвинул тяжёлый затвор ставней. Окошки в дверях были такими же чёрными, как душа Копша-Микэ. Двери оказались заперты, но я поскрёбся в вековое стекло.

Раду Фортуна впустил меня и провёл внутрь. Почти все столы и стулья были сгружены на грубую деревянную стойку, и от них к закопчённым потолочным балкам тянулась паутина. Фортуна взялся за один стол, поставил его в центре помещения, потом смахнул пыль с двух стульев. Мы уселись.

— Вам понравилась поездка? — спросил он на румынском.

— Да, — ответил я на том же языке и добавил: — Но, по-моему, вы слегка переигрывали.

Фортуна пожал плечами. Он зашёл за стойку, протёр от пыли две пивные кружки и поставил их на стол.

Я кашлянул:

— Вы ещё в аэропорту признали во мне члена Семьи?

Мой бывший гид расплылся в улыбке:

— Разумеется.

— Но как? — Я нахмурил брови. — Я провожу много времени на солнце, чтобы поддерживать загар. Я родился в Америке.

— Манеры, — пояснил Фортуна, употребив румынское слово. — Ваши манеры слишком хороши для американца.

Я вздохнул. Пошарив под столом, Фортуна достал винный бурдюк, но я сделал отрицательный жест и извлёк из кармана пальто свой термос. Разлил содержимое по кружкам. Раду Фортуна кивнул. Вид у него был столь же серьёзный, как и в последние три дня. Мы чокнулись.

— Будем здоровы, — сказал я. Напиток оказался хорош: свежий, сохранявший температуру тела. До свёртывания, когда появляется привкус горечи, было ещё далеко.

Фортуна опорожнил кружку, вытер усы и удовлетворённо кивнул.

— Ваша компания купит завод в Копша-Микэ? — осведомился он.

— Да.

— А другие заводы… в других Копша-Микэ?

— Да, — подтвердил я. — Либо же наш консорциум обеспечит им европейские инвестиции.

Фортуна улыбнулся:

— Инвесторы из Семьи будут счастливы. Пройдёт четверть века, прежде чем эта страна позволит себе роскошь волноваться об экологии… и о здоровье нации.

— Десять лет, — сказал я. — Экологическая сознательность заразна.

Фортуна шевельнул руками и плечами — особый трансильванский жест, которого я не видел много лет.

— Кстати, о заразе, — продолжал я. — Ситуация в приютах просто кошмарная.

Маленький человечек кивнул. Тусклый свет из дверного проёма падал на его лоб, за спиной чернела темнота.

— В отличие от вас, американцев, мы не имеем возможности использовать плазму… или частные банки крови. Должны же были власти создать хоть какой-то запас.

— Но СПИД… — начал я.

— Будет локализован, — произнёс Фортуна. — Благодаря гуманистическим порывам вашего доктора Эймсли и этого священника, отца Пола. Целый месяц в новостных программах «Шестьдесят минут», «Двадцать на двадцать» и всех остальных, какие появились на вашем телевидении со времени моего последнего приезда в Штаты, будут идти спецвыпуски. Американцы сентиментальны. Общественность разразится негодованием. В Румынию рекой потечёт финансовая помощь от различных организаций и скучающих богатых бездельников. Резко подскочит число усыновлений, семьи станут выкладывать бешеные деньги, чтобы переправить больных детей в Америку, местные телеканалы будут брать интервью у рыдающих от счастья мамочек…

Я кивал.

— Медики — ваши американские, британские, западногерманские — толпами потянутся в Карпаты, Бучеджи и Фэгэраш… Ну а мы «выявим» много других приютов и больниц, найдём такие же изоляторы. Через два года