Шишимора - Маша Ловыгина

— Да пусть делают что хотят! Лишь бы по уму. Пашка-то вроде неплохой мужик, а сестрица у него та еще профурсетка.

— Она актриса, культурный человек, — возразила Аглая.

— Н-да? И в каком это кино я ее видела? Профурсетка!

Тимофей подергал Аглаю за пакет:

— Мам, а что такое фурсетка?

— Женщина такая. Красивая. Которая не всем нравится.

Щеки Ольги Лаврентьевны стали пунцовыми.

— Ладно, бог с ними. А вы поменьше всяких там слушайте. Это ж подумать только, привидения, духи... Тьфу! В церковь лучше сходите. Отец Зосима вам быстро мозги на место поставит.

— Мам, а у меня мозги на месте? — прошептал Тимофей и поднял на нее испуганный взгляд.

— На месте, не переживай.

В эту минуту от двери послышалось покашливание, а затем, сдвинув сетку, словно театральный занавес, возник букет нежно-розовых искусственных роз, а следом за ним Иван Петрович.

— Так сказать, за неимением свежих, прошу принять от меня...

Заметив Аглаю, старик стушевался и спрятал букет за спину.

— Здрасьте вам, Аглаюшка! Тимоша! Как живете-поживаете? А я тут мимо шел, на кладбище... прогуляться... а тут вы...

— Вот и шел бы ты, Иван Петрович, на кладбище! — рявкнула Ольга Лаврентьевна.

Пользуясь моментом и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Аглая бочком обошла старика и, вытолкав сына, покинула библиотеку.

Глава 23

Двинская тайга, 1965г.

Ели-то молча, однако скребли деревянными ложками так, что только стук стоял. Ложки те дядька Мишаня стругал. Странный мужик: то петухом заорет, то как болванчик головой кивать начинает. И лыбится беззубым ртом. Душевная болезнь у него. Сам-то хоть и дурачок, а стругает ловко. Только шкурить не любит. И то верно, зачем? Бабы ведь без дела сидят. Не хотят язык занозить, пущай песочком затрут.

Каждый раз Прасковья думала, зачем так изгаляться? Ведь были же раньше другие ложки: гладенькие. И гнулись, если поднажать. Как их... а-лю-ми-невые. А потом их собрали и девали куда-то. Отец Дементий повелел к истокам возвращаться. Мало им того, что на соломе спят.

Сидит Прасковья за столом, одну картошку жует, а вторую незаметно в карман кладет. И лепешку туда же. Сама глазами туда-сюда шныркает, следит, как бы кто не заметил. Но никто на нее не смотрит, не до того. Всей радости — пузо наконец набить. На столе и грибы моченые, и капуста с клюквой, лук из подпола достали, начистили головок десять. Без лука да чеснока зимой никак.

Прасковья потянулась и взяла луковицу, что покрупнее. Вгрызлась в нее, по губам белый сок потек, а из глаз слезы. Вот и славно, вот и хорошо... Потому что держать слезы в себе мочи нету. В соль бы окунуть, да ведь ту соль Лешка принес, когда в общину вернулся. Ажно в горло она теперь не лезет! Получается, он дорогу знает до того места, где другие люди живут. Знает, но не скажет. И она ни о чем его больше не спросит. И в сторону его даже не глянет.

Изверг... Леший, а не Лешка!

Как же внутри все огнем горит! И мысли, мысли окаянные дыры в глазах прожигают. Знала бы тетка, о чем Прасковья думает, шваркнула бы по ее голове чугунной сковородкой. А и убила бы, все лучше.

Соли все-таки надо, и что, прямо в карман сыпануть? Грибов не кинешь, ткань намокнет. Яйцо бы еще вареное, но далеко лежит. Прямо рядом с теткой.

— Корову доила уже? — зыркнула на нее Галина. — Принеси молочка-то и всем налей понемногу. Чай не оскоромимся.

Женщины одобрительно закивали.

Светлана к ним теперь в избу перешла, видать, Галина позвала к себе поближе. А Прасковья в ее сторону и глядеть не хочет, но все равно ловит каждое движение, и оттого в ней ненависть еще сильнее разгорается.

Она кивнула и вылезла из-за стола. Взглядом зацепилась за кружку и с собой прихватила. Плеснула наперво в нее молока и оставила в хлеву, в темном месте, сверху дощечку положила, чтобы мышь не пробралась. Стащила с шеи платок, завернула в него картофелину, надкусанный лук и кусок лепешки, да там же схоронила в сене. Ведро в избу принесла и в кувшин налила.

Пока молоко за столом разливала, даже рука не дрогнула. Только когда рядом со Светланой оказалась, едва сдержалась, чтоб в ее кружку не плюнуть.

— Какие ж у тебя волосы красивые, Прасковья, — сказала та и рукой к ее косе потянулась. Облапила и дернула, будто веревку. Глаза раскосые, завидущие. — И сама ладненькая. Галь, сколько ей годков-то?

Тетка качнула головой и бровями повела:

— Скоро девка в сок войдет.

— Вот и хорошо. Люба-то на сносях, живот на нос лезет, а как оно сложится...

— Как сложится, так и будет. На все воля божья.

Прасковья вздрогнула. Жирная молочная капля упала на стол. Светлана тут же смахнула ее пальцем и палец тот облизала.

Ну и ну, размышляла Прасковья, пока кувшин в подпол ставила и тряпицей его накрывала, а она-то все гадала, куда это Любка подевалась. Ведь все перед глазами маячила, а потом как корова языком слизала. Она постарше Прасковьи была, та еще теленку в нос дышала, а у Любки уж грудь выросла. В общину они вместе с отцом и матерью пришли. Только те друг за другом по осени год назад померли. В их избу потом других поселили, а Любка, значит, к кому-то переехала. Или мужа ей отец Дементий назначил? Что ж, за всеми не уследишь, да и не хочется. Тяжко на душе. Как будто булыжником придавило. А хуже всего, что из-под того булыжника не кровь сочится, а чернота. Сначала боязно было, а потом ничего... горечь-то полезнее сладости...

Прасковья усмехнулась и полезла обратно из ледяного погреба. Окинула взглядом стол: а там уж ничего и не осталось, одна картофельная кожура и яичная скорлупа. Славно бабоньки постарались, чтоб им кусок поперек горла встал.

Как спать стали укладываться после молитвы, Прасковья замешкалась, а потом к двери пошла.

— Чегой-то? — Рука Галины замерла над свечой.

Прасковья за живот схватилась, лицо скривила.

— А, ну иди... Смотри там, не застудись. Тулуп накинь!

Заботливая какая. Прасковья завозилась с тулупом, а как Галина отвернулась, дверью хлопнула, а сама в нее не пошла, а в хлев юркнула. Там свои припасы достала и побрела в темноте к окошку. Оно маленькое, только изнутри