Шишимора - Маша Ловыгина

Смотреть на активно жующего сына было невыразимо приятно. Как же можно не любить такого мальчишку? А то, что Борис его не любил, Аглая чувствовала. Ведь если любишь, то не станешь огрызаться на ребенка по поводу и без, отвешивать ему подзатыльники и требовать тишины. Что это было? Ревность? Желание перетянуть на себя ее внимание? Она читала об этом в психологических статьях и сделала неутешительный вывод, что подобное поведение присуще эгоистичным натурам. Собственно, Борис таким и был, просто его нутро показало себя только тогда, когда родился Тимоша.

Нет, определенно, им нужно разойтись. И как можно скорее.

Аглая вздохнула и взялась мыть посуду. Как-нибудь сложится.

— Пока поживем здесь, а там посмотрим, — решила она.

За окном щебетали птицы. Взъерошенный воробей уселся на дверцу форточки и теперь нахально посматривал на нее.

— Тим, надевай шорты и сандалии, скоро пойдем к тете Ире! Чего притих? —окликнула сына Аглая.

Убравшись и вытерев стол, она вошла в кабинет. Тимофей стоял у стола и рассматривал оставленный ею рисунок.

— Мама, это кто нарисовал? Почему рисунок такой грустный?

— Грустный? — растерялась Аглая и погладила мальчика по голове. — Да, действительно... Знаешь, а давай об этом спросим у дяди Павла? Он, кстати, заходил, пока ты спал.

— Давай. Это огонь? — ткнул он пальцем в красное пятно.

— Я не знаю, — Аглая взяла рисунок в руки. Потом свернула его трубочкой. — Одевайся.

Она все же решила прогуляться по площади и заодно узнать, кто сделал соломенную куклу.

Там их ждали несколько палаток, в которых продавалась одежда, постельное белье, посуда и разная мелочевка. Чуть в стороне находились продуктовые лавки с молочкой, мясом и фруктами. А из «мастеров» — всего пара столиков с чеканкой, картинами и плетеными корзинками.

— А вы из соломы плетете? — спросила Аглая у мужчины-продавца.

— Плетем, бывает!

— А это тоже вы сделали? — выставила она руку сына с зажатой куклой.

Мужчина рассмеялся:

— Не, такой ерундой не занимаемся. Что тут делать-то: перевязанный пучок соломы. Раньше такого-то добра в каждом доме с десяток было. Обереги.

— Ясно, — кивнула Аглая и успокоилась. Может, и правда Тимоша нашел, а не взял без спроса? Мало ли кто выкинул за ненадобностью?

Она купила синюю панамку и водрузила ее на голову сына. Фрукты оказались недешевыми, потому что не сезон, но продавец восточных кровей, поцокав языком и подмигнув Аглае, вручил Тимофею румяное яблоко, которое перед этим обтер о рукав собственной рубашки. Довольно несвежей, надо сказать. Аглая поблагодарила и кинула яблоко в пакет.

Побродив между палатками, они пошли дальше и, когда увидели через дорогу дом с вывеской «Библиотека», направились к нему.

Дверь была раскрыта, правда в проеме висела антимоскитная сетка, и Тимофей сразу же закрутился в нее.

— Ну что же ты делаешь, маленький хулиган? — стала вытаскивать его Аглая. Но мальчик смеялся, и ей самой стало смешно.

Наконец они оказались внутри и сразу же наткнулись на Ольгу Лаврентьевну. Сложив руки на груди, женщина сердито смотрела на них.

— И-извините, — пригладила растрепавшиеся волосы Аглая. — Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Мы бы хотели взять книжку. Желательно сказки с картинками. Да, Тимош?

Ольга Лаврентьевна хмыкнула:

— Сказки? Хорошо. Есть у меня для вас кое-что.

— Надо, наверное, формуляр? — покосилась на нее Аглая.

— Не надо, — отмахнулась Ольга Лаврентьевна. — Библиотека народная. Все приносят, что им не нужно. А потом берут, что еще не читали.

— Буккроссинг? — догадалась Аглая и огляделась. Для библиотеки тут и правда было слишком мало места. Да и вывеска над входом была скучная: буквы нарисованы синей краской на белом фоне.

— А вы что же, на все лето к нам? — порывшись на полке, обернулась Ольга Лаврентьевна. — Новиковы — ваша родня или как?

Все-таки вредная тетка, подумала Аглая, глядя на ее поджатые губы.

— Или как.

Женщина достала изрядно потрепанного «Буратино».

— Я тут два часа в день, с трех до пяти, — добавила она и положила книгу на шаткий столик.

Аглая провела пальцем по изодранному корешку.

— А где тут можно купить самоклеящуюся пленку? — спросила она.

Щеки Ольги Лаврентьевны порозовели.

— Я поищу, — Аглая положила книгу в пакет к рисунку и яблоку. — А не найду, простой бумагой подклею.

— Мне ведь не до того, — пробурчала женщина. — Дел много. Я ведь и в поселковом совете, и вообще... Хозяйство одна веду. В этом доме и живу, тут и библиотеку устроила. А что, пусть народ читает, к культуре приобщается! А то, понимаешь... — она махнула рукой. — Государство держится на культурных людях. И на работящих. Вот когда оно все вместе склеивается, то и страна процветает.

— Согласна, — кивнула Аглая. В политике она была не сильна. — Я слышала, у вас и музей есть?

— Да какой музей, так... Старая утварь, фотографии. Народ, когда уезжает отсюда, вещи выбрасывает, в основном. А я подбираю. Жалко.

— А где можно посмотреть?

— Да тут, вон, за дверью.

И действительно, за неприметной дверью расположился не музей, конечно, а скорее антикварная лавка. Чего тут только не было: и самовары, и топоры, и вышитые полотенца! Интересно, но пыльно.

— А можно еще вопрос? — обернулась Аглая. — Про усадьбу? Мне тут Иван Петрович сказал, что...

— Кто? Петрович? И что этот черт болтливый вам рассказал? — прищурилась Ольга Лаврентьевна. — Ну-ка, ну-ка?

— Про фонтан. Про Марьюшку. Про то, как один барчук влюбился, а потом...

Женщина положила руку на грудь и закатила глаза:

— Каждый раз одно и то же! У нас тут про эту усадьбу чего только не говорят! Не верьте вы в эту чушь! Все это чистой воды вранье.

— Да?

— Конечно! Это же Новиков, дед ихний всю эту хиромантию замутил. Ему, видите ли, ни быть, ни жить, надо было к себе внимание привлечь. Ну, то есть, к усадьбе. А я здесь всю жизнь прожила, мне мать моя рассказывала, что раньше в усадьбе сначала дом политпросвещения был, потом хотели пионерлагерь обустроить. Или интернат, не помню. Но что-то не срослось. Или денег не хватило, не знаю. И тут Новиков объявился! Барин, едрена кочерыжка!

— Не нравился он вам?

— Никому он не нравился. Жена у него хорошая была, тут ничего не скажу.

— Не хотите,