Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая

устатку. Стенки ящика, в котором он прятался, начали источать блеклое зеленое свечение – словно болотные гнилушки. Струны же клавесина вдруг загудели: сами собой, разом, и почему-то – в очень низком регистре. А потом – ящичные стенки начали сдвигаться! Мальчика словно бы сдавливал в кулаке какой-то невиданный деревянный великан. Алеша даже услышал треск своих собственных костей – этим великаном ломаемых. И чуть было не завопил – от ужаса; боли он, как ни странно, не ощущал.

Однако он не закричал – просто не успел. Сдавливание, гул и свечение прекратились так же внезапно, как и возникли. И до Алеши донеслись снаружи другие звуки – совсем не музыкального происхождения: тяжелые шаги нескольких обутых в сапоги мужчин, резкий стук распахнутой закулисной двери, ударившей в стену. А потом грубый мужской голос вопросил:

– Филипп Корнеев – это ты, что ли, будешь?

Должно быть, мэтр сперва и не понял, что обращаются к нему – так и не привык к русскому обычаю переиначивать иностранные имена.

Он изумленно вскинул голову, поднял канделябр, явно – чтобы осветить вошедших. И – опустил руку, которой тянулся к замку потаенного ящика. Алеша попытался извернуться внутри клавесина – поглядеть, кто же это заявился к ним сюда поздним вечером? Но сквозь прорези он увидел только четыре пары ног в тяжелых ботфортах, на которых таял грязный снег.

– Ну, ты или не ты – Филипп Корнеев? – повторил свой вопрос один из мужчин в ботфортах.

Его отделяла от мэтра лакированная громада клавесина, протиснуться за которую возможно было лишь с противоположной стороны. «Бегите, мэтр! – мысленно крикнул Алеша своему учителю. – Бросайте канделябр и бегите! В темноте им трудно будет вас настичь!». Однако француз явно не уловил направленного ему призыва.

– Я – Жан-Кристоф-Филипп Корнель, подданный Французской короны, – с большим достоинством выговорил он.

Но Алеша – даже сквозь узкие прорези в крышке клавесина, даже при свете единственного канделябра – мгновенно разглядел, как посерело лицо мэтра.

Знал, знал Алеша: такого посещения – когда явятся за ним господа в ботфортах – мэтр ожидал уже полтора года! Но в последние месяцы, после минувшего Рождества, его ум заполонили также и другие заботы – связанные с участью царевой сестры Марии Алексеевны. Так что – мэтр Корнель не то, чтобы позабыл о своих страхах, нет: он просто запрятал их среди страхов иного рода.

При словах мэтра человек в ботфортах шагнул вперед.

– Имею предписание от государя Петра Алексеевича, – гаркнул он, надсаживая горло, – задержать тебя, Филипп Корнеев! И препроводить для разбирательства по делу о смерти царевны, сестры государевой Натальи Алексеевны, которую ты, пес поганый, самолично отравил!

Мэтр ахнул, выронил канделябр – и помещение за занавесом тотчас накрыл мрак. Тут бы учителю и бежать! Солдаты наверняка не знали, как расположены помещения в царевнином тереме, а мэтр Корнель – знал превосходно. Вот только – совсем не это он для себя измыслил. Алеша успел разглядеть – за миг до погружения в эту полную, чернильную тьму, – как его учитель прижал ко рту стиснутую в кулак правую руку. И – при виде этого движения Алеша во второй раз едва не закричал от ужаса. Уж этим-то криком он выдал бы себя наверняка! Но, видно, Бог упас: от сухости ящика и запаха лака у Алеши сперло дыхание. Так что издать он сумел только чуть слышное сипение.

– Свету! Факелы сюда! – заорал тот, кто явился, чтобы увезти мэтра в темницу – в пыточную камеру. – Сбежит, стервец!

Но Алеша-то отлично понял: никуда бежать мэтр не собирался. Затиснутый за клавесином, француз в темноте и выбраться из-за него навряд ли сумел бы – не то, что пуститься в бега. А если бы и сумел – куда бы он подался в этом чужом для него городе? И, уж конечно, сам мэтр это осознавал яснее всех остальных.

Прибежали двое солдат с факелами, и Алеша разглядел сквозь прорези в крышке их лица: красные в огненных отблесках, искаженные азартом и злобой. А мэтр всё стоял на том же самом месте. Разве что – руку ото рта уже отвел. И смотрел он вовсе не на солдат – он глядел на крышку клавесина. На то самое место, откуда, как он знал, наблюдал за ним Алеша. И во взгляде мэтра мальчик прочел две вещи. Во-первых, почти мольбу: «Только не выходи оттуда!» А, во-вторых, странное, прямо-таки неестественное умиротворение.

Это же умиротворенное выражение сохранилось на лице мэтра и тогда, когда подскочившие солдаты выволокли его из-за клавесина, заломили ему руки, потащили к двери. Один из них ткнул по дороге Алешиного учителя ножнами шпаги по ребрам. Сильно ткнул, как если бы хотел пробить ему грудь. Но Алеша видел: мэтр даже не поморщился.

Только, когда его тащили мимо клавесина, Филипп Корнель еще раз поглядел вбок: искоса, мимолетно. Окончательно простился со своим учеником.

2

А сейчас, когда часы на Спасской башне отбили шесть, и на город накатывали сумерки, Алеша все еще стоял подле залитого кровью и рвотой лобного места. Всех приговоренных уже покарали. Одних – обезглавили, других – били кнутом нещадно, а потом увезли полуживыми в острог: положив на сани вверх спинами, кровавое месиво которых прикрыли грязными тулупами. Один только майор Глебов все еще корчился на своем шесте. Но при этом – невероятное дело! – не стонал и не плакал, а громким и ясным голосом читал молитвы.

Алеша не мог понять,каквсё это существовало в мире совместно? И музыка господина Рамо, и картины фламандца Рубенса, которые так любила царевна Марья, и храм Василия Блаженного – прекрасный, как если бы его из самого Рая спустили на землю, – и отрубленные головы с раззявленными ртами, и человек, внутренности которого раздирал заостренный кол, а люди рядышком стояли и глазели на это? У Алеши даже виски сдавило – от собственного непонимания и от бесполезных усилий его преодолеть.

Хотя, быть может, голова у него болела и кружилась просто от голода. С раннего утра у него даже хлебной крошки во рту не было. Он видел, как среди зевак шнырял разносчик с ременным коробом, в котором под тряпицей лежали горячие, исходившие паром калачи. И у Алеши были при себе деньги – их купить. Однако он боялся хотя бы на миг выпустить из виду Ивана Венедиктовича. Если б тот улизнул сейчас в толпу, это был бы конец Алешиной затеи. Не смог бы он отыскать его повторно, даже если бы ему самому пригрозили отрубить