Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая

в его тело. Однако он запретил себе об этой боли думать; что была эта боль – ведь с ним могли поступить, как с майором Глебовым! Ученик музыканта выбрался из пыточного застенка: низкая дверка страшной комнаты вывела его прямо в «кунсткамеру». И через окно с вырезанным стеклом он без всяких препон улизнул из дома чернокнижника. Все заспиртованные гады, все ожившие части человеческих тел из кунсткамеры пропали – как будто их здесь никогда и не было.

И сейчас Алеша, стараясь идти прямо и не качаться, как кабацкий пьянчужка, небыстро шагал к Красной площади. Он знал, что должен увидеть мэтра еще раз, теперь уж точно – в последний раз. Как бы ни повернулись события дальше, а ему, Алексею Вострикову, придется из Москвы бежать.

И этим утром подобраться к Лобному месту оказалось еще труднее, чем вчера днем. Гомонящий поток людей – утомленных бессонной ночью, злых, – двигался навстречу Алеше: народ расходился с Красной площади. Пока ученик музыканта доплелся от дома колдуна до близлежащих к площади улиц, солнце успело уже встать. И в его лучах человеческие лица выглядели серыми, точно небеленое полотно.

Алеша понял, почему все уходят. Но обращаться к кому-либо с расспросами долго не решался: от людей с такими лицами и по загривку схлопотать было недолго. А он и без того ощущал себя разбитым, как никогда в жизни. И не только из-за жгучей боли в руке и в боку. Но, наконец, он уловил обрывок разговора молодых мужика и бабы, явно – мужа с женой, которые брели, держась под руки, по Ильинке.

– Жалко все-таки его, болезного, – вздыхая, говорила баба.

– А нечего было инокинь соблазнять, – отвечал ей муж, но – без всякой злобы, просто почитая себя обязанным отвечать именно так.

И Алеша не утерпел – с поклоном обратился к этим двоим:

– Не прогневайтесь, – произнес он, – что я влезаю в ваш разговор. Но вы ведь о Глебове говорите? Он преставился, наконец?

– Преставился, преставился, – не дожидаясь своего мужа, закивала баба, – часа полтора тому назад. Вскоре после того, как на башне пять раз пробило. Его тут же с кола сняли и голову ему отсекли.

«А я в это же время отсек Ивану Венедиктовичу его рыжую башку», – подумал Алеша.

Он поблагодарил супругов – но к площади все-таки пошел. И очутился подле Лобного места как раз тогда, когда голову Глебова водружали на пику – в четырех или пяти головах от мэтра. И – удивительное дело: Алеше погрезилось, что лик мэтра Корнеля переменился теперь по сравнению со вчерашним днем. Он как будто посветлел, и мертвые черты француза чуть разгладились.

«Он будто знает, что его враг мертв», – подумал Алеша.

Он одарил мэтра долгим прощальным взглядом и двинулся – в редеющей толпе – с площади прочь.

«А если бы я мог, – спрашивал Алеша сам у себя, – посадить чернокнижника живьем на кол, как царь Петр посадил Степана Глебова? Сделал бы я это или не сделал?»

Он прикидывал и так, и этак: что же будет правдой? А потом решил: во имя того, чтобы отомстить за мэтра, он, быть может, и приговорил бы колдуна Ивана Венедиктовича к такой позорной и чудовищной казни. Но уж точно он, Алексей Востриков, не приказал бы напялить на колдуна шубу, шапку и сапоги – позволил бы ему умереть быстро, от мороза.

Алеша сам поразился тому, какое облегчение принесла ему эта мысль. У него даже слезы из глаз брызнули. И он разрешил себе поплакать целую минуту – но потом быстрым движением вытер глаза.

Ему нужно было поспешить к Новодевичьей обители – к тайнику мэтра. А туда было – топать и топать. Огниво по-прежнему лежало в кармане Алешиного тулупа, но ученик музыканта не собирался жечь бумаги хитроумного англичанина Ньютона. Алешина бабка по матери и вправду была потомственной ведуньей – зря немец прижег его щипцами, когда он это сказал. И бабка эта, которой сейчас и пятидесяти лет не стукнуло, знала грамоту и будто бы прижила Алешину мать от какого-то князя. А когда та вышла замуж за Алешиного отца, подалась в бега. И люди сказывали: она укрылась в непроходимых сосновых лесах где-то между Москвой и Рязанью.

Алеша считал: с деньгами, оставленными ему мэтром, он сумеет её отыскать. И уж вместе они разберутся: что там англичанин напридумывал со своим философским камнем? В то, что свинец может становиться золотом, Алеша не особенно верил. Но вот эликсир жизни, при помощи коего человек якобы мог обрести бессмертие и никогда не оказатьсяim Inferno –в это Алеше верить хотелось. Очень сильно хотелось. Ради того, чтобы такой эликсир добыть, и вправду стоило постараться.

Тут он увидел, что навстречу ему семенит разносчик: с огромной связкой бубликов через плечо, с укутанным в тулуп жбаном сбитня под мышкой – и с перекошенным от огорчения лицом. Торговец-неудачник опоздал: потащил свою снедь на Красную площадь, когда зеваки уже расходились прочь. Алеша уловил аромат сдобной выпечки и медового напитка – и только тогда осознал: он неимоверно, прямо-таки адски голоден.

– Эй, любезный! – окликнул он разносчика. – Сколько стоят твои бублики и сбитень? Беру и то, и другое!

Примечания

1

Представление (нем.).

2

«Цыпленок» (фр.).

3

Царевна Наталья (фр.).

4

Царевна Марья (фр.).

5

Überzeugen – убедить (нем.).

6

Vernehmer – дознаватель (нем.).

7

Unter vier Augen – наедине (нем.).

8

Ehemals – прежде (нем.).

9

Die Zunge lösen – развязать язык (нем.).

10

Angeklagte – подследственные (нем.).

11

Du hast gelogen – ты соврал (нем.).

12

Zuerst – сперва (нем.).

13

Im Inferno – в аду (нем.).

14

Fressen – жрать (нем.).