Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая

существо. И ученик музыканта подумал: надо было ему самому отхлебнуть яду из той склянки – не переводить его весь на немецкий шнапс. Но тут же он услышал свой собственный голос – который снова умудрялся задавать вопросы:

– Но почему же господин Ньютон просто не обратился к нашему государю – не попросил возвратить переданные на хранение бумаги? Или он опасался, что таким образом раскроет Петру Алексеевичу их истинную ценность?

– Какой сообразительный юноша! – воскликнул немец – и даже руками при этом всплеснул – так что из графина немного шпанса вылилось в печурку, и пламя в ней, ярко вспыхнув, окрасилось в синеватый цвет.

Сам же Алеша от этой похвалы почувствовал себя так, как если бы мерзавец хлестнул его по лицу тряпкой, которую предварительно вымочил в рвотной желчи. Но тут же ученик музыканта понял: немец всё ему врет. Этот ученый муж – Ньютон – понятия не имеет о том, что творит здесь его именем рыжий колдун!

А колдуна между тем вдруг резко повело вбок – так что он налетел ляжкой на свою печурку и едва ни опрокинул её. При таком ударе Иван Венедиктович должен был бы изрядно обжечься. Но он словно бы и не ощутил ничего – только сделал еще один глоток из кувшина с лебедем.

– Ну, так что? – спросил немец; язык его слегка заплетался. – Где твой мэтр хранил бумаги, что доверила ему царевна Наталья?

И Алеша – даже прикованный к пыточному столу – изумился тому, как причудливо судьба переплетает жизни людей. Вот – жила себе царёва сестра Наталья Алексеевна, пусть уже и не молодая, но вполне ещё крепкая женщина. И – жил себе французский музыкант Филипп Корнель: искатель приключений и знаток алхимии, составивший между делом одну тинктуру, оказавшуюся сильнейшим ядом. И вот – немолодая царевна влюбилась в музыканта, как и рассчитывали те, кто их друг с дружкой свел. Но – кое на что эти люди уж точно не рассчитывали: что царевна передаст своему возлюбленному на хранение архив англичанина Ньютона. И что чернокнижник Иван Венедиктович, который за этим архивом давно охотился, об этом прознает. А главное – никак не могли они ожидать, что рыжий немец решит отравить любимую сестру царя, чтобы потом в её смерти обвинили мэтра Корнеля. Так что теперь среди живых больше не было ни царевны Натальи, ни её возлюбленного-музыканта.

– Я скажу вам, где мэтр устроил свой тайник. Но прошу и вас – раскройте мне тайну. – Алеша чуть было ни прибавил: всё равно же вы собираетесь меня убить. – Как вы собирались добиться, чтобы мэтр вам обо всем рассказал – после того, как он попал в руки к государевым людям?

Задавая свой новый вопрос, Алеша весь сжался, ожидая: не схватится ли колдун снова за щипцы? Но тот вместо этого ответил каким-то странноватым, будто тусклым голосом:

– Я рассчитывал уберцойген[5] ваших фернемеров[6] оставить меня под четыре глаза[7] с Филиппом Корнелем. Я ведь эмальс[8] им помогал – когда нужно было ослабить ди цунге[9] неуступчивым ангеклагтам[10].

До Алеши так долго не доходил смысл услышанного, что он решил: боль от ужасных ожогов затуманила ему разум. Но потом он понял: Иван Венедиктович мешал русские слова с немецкими! И смысл этой абракадабры был таким: прежде рыжий колдун не раз истязал подследственных в государевых застенках – добивался признаний, а в благодарность за это ему пообещали приватную беседу с мэтром Корнелем.

Едва Алеша это уразумел, как произошла еще она вещь: хрустальный графин выпал из руки колдуна, ударился об пол и с мелодичным звоном разлетелся вдребезги. А следом за графином и сам Иван Венедиктович свалился на пол – рухнул вниз лицом.

Глава 5. Обезглавленный

Когда Алеша увидел чернокнижника, лежащего ничком на полу, то подумал: тот уже отдал Богу душу. И даже испытал досаду: негодяй ушел слишком уж легко – не в пример бедному мэтру Корнелю. Но потом ученик музыканта услышал хрипловатые, свистящие звуки: колдун продолжал дышать. Так что Алеша понял: надо поспешить, пока негодяй, неровен час, не очухался!

Жар в комнате помог Алеше: по его телу струился пот. Если б ни это, вряд ли он сумел бы вывернуть из кандалов свои запястья. Да и то: о ржавые кольца он порядком ободрал себе кожу на обеих руках. Хотя почти что и не ощутил боли: её отвлекла на себя горевшая огнем кожа над локтем и на боку. Вспышки этой боли были такими яростными, что у Алеши поминутно темнело в глазах, а раза два или три он едва не ухнул в эту темноту – чуть было не сомлел. Но всё же – он поборол дурноту. Не имел он сейчас никакого права становиться мнимоумершим.

Освободить ноги оказалось проще. Кандалы были стянуты обычными винтами, которые Алеша скрутил пальцами – без всяких приспособлений. Но, когда он спрыгнул со страшного железного лежака, колени у него подкосились. И он со стоном повалился на четвереньки – оказался почти что нос к носу со своим врагом. От чернокнижника воняло шнапсом, потом, и еще – чем-то пронзительно горьким. Такой же запах Алеша мимолетно уловил, когда давеча пересыпал желтый порошок из своего флакона в графин с лебедем. И тогда от этого мимолетного духа у Алеши чуть ли не на полминуты перехватило дыхание.

Но Иван-то Венедиктович явно был покрепче, чем ученик музыканта! И сейчас немец зашевелился, залопотал что-то. Хотя Алеша едва разобрал половину его слов:

– Если ты хаст гелоген[11] – сварю живьем… Но цуэрст[12] …

–Вась-вась? – переспросил Алеша дурашливым голоском – просто не смог утерпеть. – Сваришь меня живьем, ежели я соврал? Майн любер фройнд! Им Инферно[13] ищи теперь для себя подследственных! Ты подохнешь, и тебя станут фрескать[14] жуки и червяки.

Алеша коверкал немецкие слова нарочно – глумился над рыжим колдуном. И ему нравилось над ним глумиться. Благодаря этой злобной радости словно бы даже утихала боль от ожогов. И ученик музыканта должен был сделать над собой усилие, чтобы это глумление прекратить.

Кое-как мальчик встал на ноги, и бок его снова пронзила ослепляющая боль. Но он превозмог её: шагнул к груде своей одежды и пошарил во внутреннем кармане своего камзола.

– Есть! – прошептал он. – Рыжий мерзавец даже не проверил, что было у меня при себе.

И он вскинул правую руку – с кожаными ножнами, в которых лежал охотничий нож с зазубренным лезвием. При